И все же мысли о Вере делали его счастливым больше, чем несчастным. И всякий раз в моменты душевной распутицы Ларионов вспоминал Веру с ее сильной, горячей, готовой любить и сражаться душой. И ему становилось хорошо. Как будто весь его род требовал в его судьбе женщины, дающей силу через нужные ориентиры, и приводил его к этой женщине совершенно невероятными путями снова и снова.
– Вот и приехали. Замечтался ты! – засмеялся мужик.
Ларионов приподнялся и огляделся. Телега остановилась перед невысокой изгородью, за которой виднелась скромная изба.
– Чуть не уснул, – оправдался Ларионов и спрыгнул с телеги.
– Вот он – дом бабы Маруси, – кивнул мужик.
Ларионов поблагодарил мужика и распрощался с ним. Он без промедления направился к дому и постучал, хотя знал наверняка, что дверь не заперта. Дверь отворила девушка в ситцевой косынке и крестьянской рубахе, выпущенной поверх широкополой юбки.
– День добрый! Я к бабе Марусе, – улыбнулся Ларионов.
– Входи. А ты кто будешь? – ответила девушка, без стеснения рассматривая его лицо, впрочем, с улыбкой.
– Не бойся, – сказал он на всякий случай, снимая фуражку в сенях. – Я тут когда-то жил. Хотел повидать ее.
В избе было все просто, но чисто, и Ларионов сразу почувствовал себя в родной стороне – ничего тут не изменилось. Все те же дорожки, связанные бабой Марусей из лоскутков, были разбросаны по полу, все те же образа стояли в углу, все те же кружевные скатерки устилали комод и стол.
– Только харчей мало, – сказала девушка поспешно. – Хлеб, картоха да севок.
Ларионов огляделся. Из комнатки напротив двери не спеша вышла баба Маруся. Она показалась Ларионову вполне бодрой для своего возраста. Баба Маруся прошаркала, не здороваясь, к столу, села возле окошка и только после этого взглянула на Ларионова.
Ларионов смущенно приблизился к ней, немного нагнулся и громко заговорил:
– Здравствуй, баб Маруся!
Баба Маруся махнула на него рукой.
– Да не ори ты так, Гришка! Чего горло дерешь? Где шатался-то, оболтус? Наконец-то явился – не запылился.
Ларионов оцепенел. Он хватал ртом воздух, пытаясь найти слова.
– Садись, чего как соляной столб стоишь?
Баба Маруся засмеялась своим беззубым ртом и стала похожа на младенца. Ларионов невольно улыбнулся и сел рядом.
– Неужто признала?
– А чего ж не признать! – хмыкнула баба Маруся. – Думаешь, рожу ошпарил, так бабка Маруся тебя не узнает. Как был бесом, так и остался.
– Верно, – улыбнулся Ларионов ласково.
Девушка присела рядом с Ларионовым и рассматривала его.
– Собери на стол, Катюня, – приказала баба Маруся. – Самогонку достань. Гришка Ларионов – пропащая душа – изволил. Как с того свету.
Катюня пошла собирать на стол. Ларионов протянул ей мешок.
– Что найдешь, выкладывай.
– Бабуль, тут гостинцы! – обрадовалась Катюня.
Баба Маруся махнула снова рукой.
– Вываливай. Он нам много за двадцать, почитай, с гаком лет задолжал, – прошамкала старушка.
Баба Маруся осмотрела форму Ларионова и покачала головой.
– Важный стал, значит, фрукт, – сказала она ласково.
– А образа-то не боишься держать на виду? – криво усмехнулся Ларионов.
Баба Маруся беззвучно засмеялась.
– Думаешь, кто верит в Бога, помирать боится? Я свой век прожила, да многих твоих комиссаров пережила! Чего приехал-то?
Катюня принесла самовар и стала быстро собирать «что бог послал». Она заглядывала через плечо Ларионова, стараясь изучить его лицо, но так, чтобы он этого не заметил. Ларионов озирался, не зная, с чего начать. Он совсем не так представлял себе возвращение в родную сторону и разговор с бабой Марусей. Та намазывала соль пальцем на картошку и старалась ее укусить беззубым ртом.
– А дом наш цел? – спросил наконец Ларионов.
– Цел, да заколочен. Не живет там никто с тех пор, как родителей твоих большевики расстреляли и тебя уволокли.
Ларионов почувствовал, как холод сковал все его члены. Он так долго мучился вопросами, так боялся возможных ответов, что не был готов услышать их так скоро и прямо. Ему казалось, что с бабой Марусей у него должен состояться долгий и сложный разговор, которым он мог бы управлять. Но все получалось обыденно и оттого так страшно. Ларионов побелел и смотрел перед собой, боясь спросить ее о чем-то еще.
Баба Маруся потрепала его по голове.
– Эх, черт кудлатый! – толкнула его баба Маруся в плечо. – Где кудлы-то? Опрямел волос-то. Помню, бежишь босой по улице: рубаха длинная, мотня висит, лохматый, чернявый. Лишь бы котам хвосты крутить! А теперь вон какой ладный мужик вымахал.
Ларионов поймал себя на том, что не мог дождаться самогонки. Коньяк его закончился еще в поезде, и он чувствовал нестерпимую нужду поскорее выпить. В последнее время он все чаще чувствовал в этом потребность, а не просто желание. И когда Катюня принесла пузырь и расставила стаканы, Ларионов неторопливо, но сосредоточенно разлил всем и поднял стакан, чтобы скорее выпить.
– Не женат, что ли? – спросила баба Маруся.
– Нет, – ответил Ларионов. – А что, заметно?
Баба Маруся весело покачала головой.
– Заметно, голубчик, заметно. Ты надолго?
Ларионов замотал головой.
– На могилу схожу – и в Москву.
