Поднимающееся солнце мягкими мазками бросало бледно-желтый свет на зеленеющие рощи; в вышине носились стрижи, предвещая хорошую погоду. Сенокосы уже работали, как вчера, не сговариваясь, размахивали то влево, то вправо косами, слаженно и ритмично, и до Ларионова доносился только свист проносящихся по траве лезвий.
Этот нежный пастельный пейзаж русской деревни был приятен Ларионову, только не слышал он теперь привычного с детства перезвона колоколов, возникающего в тишине, но не нарушающего ее, а придающего этой тишине особую торжественность. Он всегда чувствовал необъяснимую надсаду, слушая разговор колоколов русских церквей. Ему теперь казалось, что эта из ниоткуда возникающая щемящая печаль, которая не зависит от общей радости или горя человека, – основа русской души.
Ларионов внезапно ощутил приток любви к своей земле, смешанной с необъяснимой жалостью. Он подумал, что любовь как явление души человека не могла существовать без печали, даже пусть лишь мерцающей фоном в глубине. Смог бы он познать когда-нибудь абсолютную радость без неосознанной, но всегда мерцающей грусти? Возможно, это состояние было недосягаемо. Впрочем, и чувство абсолютного горя человеку также было недоступно.
Вчерашнее его наслаждение уединением исчезло, а вместо него проступило одиночество. Он представил размытые силуэты своего детства, и как могло бы оно проходить в каком-нибудь московском особняке. Он не мог вспомнить той жизни, но представлял ее по прочитанным книгам; не мог представить быта своих кровных родителей, но вспоминал настроение, которое у него возникало от воображаемой атмосферы при чтении русской литературы. Он так же мог представить себе жизнь среди древних пирамид Египта, и как он в тунике бродит по огромным залам каменных дворцов. И то и другое было лишь плодом его воображения и субъективных фантазий, возникающих у человека, никогда не видевшего того, о чем читает.
То была лишь искусственная конструкция, которая не имела никакой связи с теми образами, которые он ясно мог восстановить в любой момент своей жизни: его детство в деревне, войну, походы с армией и лагпункт в Сибири. Попытки воссоздать возможные картины и ситуации прошлого в родной семье оканчивались восстановлением впечатлений, полученных из книжных образов. Это было почти так же странно, как если бы человек пытался вообразить будущее так, как оно бы выглядело на самом деле, с точностью сбывшись.
Увидав слева от дороги спуск к речке, Ларионов свернул к ней напиться. Берег зарос кизляком и багульником. Мальки и головастики бросились врассыпную; водомерки, как бегуны на коньках, предусмотрительно скользнули в сторону. Ларионов зачерпнул песок, и он стекал с его ладони в прозрачную воду.
Водоросли, словно волосы молодых девок, стелились вдоль дна по течению, слаженно качаясь из стороны в сторону. Когда-то он плескался голышом в Пекше с мальчишками, пугая купальщиц.
Несмотря на крепкие и теплые воспоминания о своем детстве в Ларионово и благодарность тому времени, та часть его жизни казалась теперь невероятно далекой, словно случившейся не с ним. Он больше не чувствовал зависимости от той жизни и связи с тем временем, словно жизнь, которой он жил теперь, была настоящей, а то время стало уже вымыслом. И хоть в этом открытии просматривалась грусть, Ларионов был рад, что ему нравилась его настоящая жизнь. Ему стало немного стыдно оттого, что любовь его к земле, которую он ощутил, была сродни благодарности ей, но лишь благодарности. Тяги больше не было вовсе. Он осознал, что сердце его стремилось к Сибири. И он знал определенно, что его привязанность к Сибири возникла именно из-за того, что он обретал там осмысленность своего существования.
Бредя по дороге вокруг Болдино к станции, он с невольной улыбкой вспоминал всю их жизнь в лагпункте – как сложно ему было понять свое отношение к заключенным, и как он увидел свет, когда признался себе в том, какое у него действительно к ним отношение; как люди в лагпункте захотели строить клуб, чтобы жить полной жизнью, и как потом поднимали они библиотеку; как страстно и радостно Вера читала ему сочинения зэков; как блестели глаза людей, когда им дали возможность соприкоснуться с мудростью и красотой. Ларионов долго не мог смириться с тем, что вынужден жить и работать на зоне, тогда как кто-то где-то там совершал геройские поступки и служил во благо Родине. Теперь же он знал, что они все вместе каждый день совершали подвиги на этом крошечном клочке земли, обнесенном колючей проволокой. Они совершали главный подвиг: старались остаться людьми, преодолевая страхи, соблазны, физические лишения, стыд и унижения, помогая человеку рядом справиться с тем же. Не расчеловечиться – вот главный подвиг каждого в смуте жестоких времен.
