– Нет. Но думаю, что только прямые ответы не объяснят, как решить проблему в масштабах страны. – Ларионову было неприятно лгать. Он действительно считал, что многих надо просто распустить по домам. – И вряд ли старые немощные евреи, неспособные валить лес, способны на какие-то другие активные действия, представляющие опасность для нашей страны, – не выдержал он. – Вот прямой ответ.
– А Ленин?
Ларионов поперхнулся.
– Ленин? – Ларионов чувствовал, что находится на грани истерического хохота.
– Да. Он смог перевернуть жизнь всей нации, всего мира со своим ветхозаконником Лейбой Бронштейном [22] и Зиновьевым – соперником этой старой курицы Крупской. Вы знаете анекдот на эту тему? – закончил Берия азартно.
– Скорее, нет, – ответил Ларионов немного вибрирующим от прорывающегося смеха голосом.
– Ильич сказал Крупской, что пошел к Инессе Арманд, а Инессе Арманд – что пошел к Крупской. А сам пошел на чердак: учиться, учиться и учиться…
Ларионов стал вытираться салфеткой, задыхаясь от нахлынувшего смеха. Он некоторое время кашлял, чтобы не взорваться хохотом. Но Берия внезапно сам стал громко хохотать. Ему нравились реакция и темперамент Ларионова, его непосредственность и искреннее смущение. Он, правда, не понял, что Ларионову был смешон не сам анекдот, а нелепость всей их жизни и то, от кого он этот анекдот слышал.
– Вы были в мавзолее? – вдруг спросил Берия серьезно.
– Нет, – ответил Ларионов.
– Вам надо сходить.
– Сейчас? – не удержался Ларионов.
– После обеда, – уверенно сказал Берия.
Ларионов застыл. Он боялся неправильно истолковать это предложение.
– Я думал, я буду занят весь вечер, – осмелился ответить Ларионов.
– Вечером вы поедете на ужин с товарищем Сталиным, – сказал Берия и остановился, ожидая реакции Ларионова.
Ларионов безмолвствовал от охватившего его изумления.
– Вас разместят в гостинице мои люди. В девять вечера мы едем в Кунцево. Необходимо представить товарищу Сталину комиссара[23] Ларионова. К сожалению, там не будет вашего руководителя, товарища Плинера. И товарища Ежова там тоже не будет.
Берия снял пенсне и начал протирать стекла. Ларионов подумал, что при всей кажущейся мешковатости и неуклюжести Берии лицо его кажется красивым от ясности ума и природной силы.
– Только такие бездельники, как мы с вами, – закончил тот и надел пенсне.
Ларионов проглотил комок в горле, но продолжал молчать. Берия был доволен эффектом.
– Вы не могли бы мне пояснить…
– Я только что произвел вас в комиссары. Приказ оформят в надлежащем порядке и вам сообщат, как только его подпишет Николай Иванович. Завтра вы отдохнете в Москве, а послезавтра вернетесь в Новосибирск. Зимой вас переведут на другую работу, не позднее лета точно. Мы на грани войны с Германией, товарищ Ларионов. – Берия помолчал. – Но это закрытая информация. Вы считаете, война будет? – спросил он резко.
– Не могу знать, – ответил Ларионов. – Я оторван от политики.
– Я вам верю. Вы – странный, но прямолинейный субъект. Что нам надо для войны? – продолжал допрос Берия.
– Современные стратегии, особенно оборонительные, ведение тактического боя в малых группах, качественные командиры, – почему-то быстро ответил Ларионов, словно выученный урок.
Берия долго смотрел на Ларионова с прищуром.
– Я редко ошибаюсь в людях. Смотрите, не разочаруйте меня и партию, товарищ Ларионов.
Ларионов молчал.
– Можете идти. Вечером мы еще поговорим с вами о ваших предложениях и о военных вопросах, – бесстрастно сказал Берия.
Они пожали друг другу руки.
– Спасибо за обед, Лаврентий Павлович, – учтиво добавил Ларионов.
– Спасибо за игру в шахматы, товарищ Ларионов, – улыбнулся кратко Берия. – Я рад, что у нас сегодня случилась ничья. Тех, кого я обыгрываю, я стираю в лагерную пыль [24].
Ларионов отдал честь и вышел из кабинета. Он направился прямиком к Туманову. Но на лестнице он остановился и расстегнул гимнастерку. Он чувствовал, что задыхается от нахлынувших чувств. Никогда прежде он еще не испытывал большего смятения, чем в этот момент. И вместо радости, которая, казалось, должна была его охватить, его обуяла ярость на самого себя.
Ему казалось, что он вел себя малодушно и лицемерно. Он испытывал почти физическую боль при мысли о Вере. Какое презрение вызовет у нее эта новость о новом звании! Каким бы безумием это ни казалось, но Ларионов предпочел бы закончить этот вечер в подвале Лубянки, а не на приеме у Сталина с новыми петличками в перспективе. Он не мог отказаться от повышения звания, а должен был. Но как бы он отказал Берии? Признал бы этим свою антипартийность? Возможно, поставил бы под удар жизнь Веры и всех тех людей, что верили ему и с надеждой ждали результатов его поездки в Москву. Ничего не было в его пользу. Любой вариант оказывался проигрышным.
Ларионов сильно разволновался. Щеки его пылали, а руки похолодели. Кровь прилила к голове с такой силой, что он почувствовал внезапную пульсирующую боль в затылке и висках.
– Вам нехорошо? – Он увидел молодую женщину с папками, заглядывавшую ему в лицо.
Ларионов силой заставил себя улыбнуться и выправиться.
– Спасибо, все в порядке.
