Он горько усмехнулся и медленно побрел к Туманову. Тысячи людей на его месте пришли бы в восторг от такого поворота дел. Еще несколько лет назад он порадовался бы признанию со стороны такого ранга руководства. Но теперь все изменилось. Ларионов открыл формулу двойных стандартов и увидел в лагерях изнаночную сторону советской жизни. Он знал, что теперь он уже никогда не станет прежним. И дело было не в Вере. Дело было в истине.
Не осмыслив еще все события последних дней, Ларионов находился под впечатлением от открывшейся правды о своем прошлом. И пока незаметно, осторожно в сердце его зарождалась причастность к отцу, генералу русской армии Александру Ларионову, и осознание ответственности за свои действия – действия русского офицера. Он был пока слишком удручен и возбужден от разговора с Берией, но что-то на заднем плане сознания призывало его уже распрямиться и принять все происходящее с достоинством.
Когда он вошел к Туманову, тот, с всклокоченными волосами, неожиданно бросился к Ларионову и обнял его крепко.
– Гриша, гора с плеч! Поздравляю! – Туманов потряс Ларионову руку. – Как прошло? – спросил он, заметив бледность друга.
Ларионов сел на стул и снял фуражку.
– Поговорим потом, – вымолвил он устало. – Я не ожидал такого исхода дела. Мне надо все обдумать.
Туманов развел руками и негодующе пыхтел.
– Я уж, братец, устал от твоих странностей! А ты что, желал иного исхода?! – не выдержал Туманов. – Хотел в Бутырку? На Колыму? Лицом к стене?!
– Нет, – спокойно ответил Ларионов. – Но я не хотел этого повышения и не ждал его. – Он слабо улыбнулся, понимая дикость того, что говорил, для Туманова. – Было бы лучше, если бы все оставалось как есть, – добавил он.
Туманов подошел к окну и долго смотрел на улицу. Внизу была другая жизнь, ничем, казалось, не связанная с ними. Он думал, что сам был бы счастлив оказаться сейчас служащим какой-нибудь конторы, или пекарем в булочной, или пахарем в колхозе. Все что угодно было бы лучше, чем находиться здесь, в этих стенах, под постоянным вниманием советской инквизиции, в тоннеле между жизнью и смертью, из которого не было выхода.
– Знаешь, Гриша, – произнес Туманов задумчиво, – многое переменилось с тех пор, как мы с тобой в двадцатых стреляли из окопов. И мы переменились. И мир вокруг переменился. За каких-нибудь пятнадцать-двадцать лет мы прожили целый век. – Он вздохнул.
Ларионов смотрел прямо перед собой в пространство.
– Мне надо в город, – сказал он отрешенно.
Туманов покачал головой, видя, что Ларионов, как и прежде, закрыт от всех.
– Оставь вещи, Гриша. Лаврентий Павлович приказал определить тебя в гостиницу. Но я хочу, чтобы ты поехал к нам. – Туманов подошел и хлопнул Ларионова по плечу. – Тебе надо быть тут к семи. Сегодня ужин…
– Я знаю, – спокойно прервал его Ларионов. – Не волнуйся, я буду на месте вовремя.
– А куда ты идешь? – спросил Туманов удивленно.
– В мавзолей, – усмехнулся Ларионов.
Туманов ничего не сказал, но посмотрел с сожалением. Он считал Ларионова чудаковатым, но в душе доверял ему. Его немного раздражала скрытность Ларионова, но он видел в нем много хорошего и жалел его. Туманов считал, что карьера Ларионова была бы более успешной, если бы он поменьше думал и не копался в своей душе и душах других людей.
Ларионов вышел с Лубянки и побрел вниз в сторону Красной площади. Головная боль стала отступать. На улицах Москвы было уже много народу, беззаботного и веселого, и постепенно, бредя по тротуару, Ларионов немного отошел. Он давно уже потерял Веру, и каким бы ни был исход его поездки в Москву, Вера была для него недоступна. Единственным, что его вдруг обрадовало, было то, что повышение и возможное теперь возвращение в лагпункт означало, что он сможет ее увидеть. Он передал бумаги со своими предложениями Берии и надеялся на небольшие, небыстрые, но положительные изменения.
Ларионов понимал, что Берия не был человеком, способным противостоять системе, потому что сам был ее строителем, слугой и заложником одновременно. Но Берия создавал впечатление человека здравомыслящего, приземленного и прагматичного. Он, по счастью, не болел идеологическим фанатизмом, обладал склонностью к рационализаторской деятельности и стремился утверждаться в глазах руководства, то есть Сталина, более конструктивно, чем орда трусов с заклеенными ртами, которой окружил себя вождь. Это могло стать побуждением скорее для положительных, чем разрушительных изменений.
Ларионов думал и о том, что Берия говорил о возможности войны с Германией. Неужто это предположение имело под собой действительное основание? Неужели была возможна война? И неужели она была уже так близка, что Берия задавал о ней вопросы малознакомому человеку?
Ларионов смотрел по сторонам и уже видел впереди в просвете улицы 25-го Октября [25] красную кирпичную стену Кремля.
Недалеко от ГУМа [26] он остановился попить газировки с сиропом и съесть сливочного мороженого. Продавщица приветливо улыбалась, поправляя накрахмаленный белый передник.
