Босс описал копрофила, существование которого настолько сжалось, что он мог найти творческий героизм только в продуктах прямой кишки. Здесь мы прекрасно видим ужас роли вида, невозможность установить связь с телом сексуального партнера. У этого пациента они настолько велики, что рискуют полностью лишить его возможности выражать свои желания в межличностных отношениях. Он «спасен» фекалиями и его изобретательной рационализацией, объясняющей, что они истинный источник жизни. Для него имеет мало значения то, что потребности его конкретного героизма редуцировали его жену до прямой кишки. Нет ничего более наглядного, чем извращения, показывающие, как страх и слабость ведут к бездействию и к чему приводит искалеченный героизм. Штраус доходит до того, что связывает некрофилию со скупостью и инволюционной депрессией, как часть той же проблемы общего ухода от жизни. Мы не спорим с этой формулировкой.
В настоящее время, обладая твердым теоретическим пониманием, мы можем легко и почти анекдотично пропустить обсуждение всего спектра психических заболеваний и извращений без особого риска что-то потерять: все они вызваны ужасом человеческого состояния у людей, которые не могут его вынести. Именно в этой точке мы снова обсуждаем извращения как неудавшийся героизм и, наконец, замыкаем круг всей проблемы человеческой природы в её идеальном разрезе. В конце концов, героизм есть идеальное. Проблема психических заболеваний, начиная с Кьеркегора и через Шелера, Хокинга, Юнга, Фромма, и многих других, была неотделима от проблемы идолопоклонства. В какой космологии предстоит проявить свой героизм? Если, как мы утверждали даже самый сильный человек должен реализовать свой мотив агапэ, должен переложить бремя своей жизни на что-то вне себя самого, мы снова подходим к глобальным вопросам: что есть высшая реальность, истинный идеал, действительно большое приключение? Какой героизм нужен, в какой драме, покорность какому богу? Исторические религиозные гении утверждали, что быть действительно покорным означает подчиняться высшей силе, истинной бесконечности и абсолюту, а не каким-либо человеческим заменителям, любовникам, лидерам, государствам.
С этой точки зрения проблема психического заболевания заключается в том, что человек не знает, кто какой героизм практикует, или не способен — если уж он узнает — расширить свой героизм за эти ограниченные пределы. Как это ни парадоксально звучит, ментальные расстройства, таким образом, оказываются делом слабости и глупости. Это отражает незнание того, как человек может удовлетворить свои двойственные онтологические мотивы. В конце концов, желание самоутвердиться и подчиниться чему-то большему очень нетребовательно: мы можем выбрать для него любой путь, любую цель, любой уровень героизма. Страдания и зло, проистекающие из этих мотивов, следствие не природы самих мотивов, а нашей глупости в отношении их удовлетворения. Это более глубокий смысл одной из идей Ранка, которая в противном случае казалась бы легкомысленной. В письме 1937 года он писал: «Вдруг, пока я отдыхал в постели, мне пришло в голову, чем на самом деле была (или есть) «Вне психологии». Знаете, что? Глупость! Все эти сложные и продуманные объяснения человеческого поведения — не что иное как попытка придать смысл одному из самых сильных мотивов поведения, а именно глупости! Я начал думать, что это даже более могущественно, чем зло или подлость — потому что многие действия или реакции, которые кажутся подлыми, просто глупы, и даже называть их плохими — это оправдание».
Итак, наконец, мы можем видеть, насколько поистине неразделимы области психиатрии и религии, поскольку обе они имеют дело с человеческой природой и высшим смыслом жизни. Оставить глупость позади — значит осознать жизнь как проблему героизма, которая неизбежно становится отражением того, какой должна быть жизнь в её идеальных измерениях. С этой точки зрения мы можем видеть, что извращения «частных религий» не «ложны» по сравнению с «истинными религиями». Они просто менее экспансивны, менее благородны и ответственны по-человечески. Все живые организмы обречены на извращённость, на то, что они просто фрагменты большего Космоса, который их подавляет, который они не могут понять или с которым по-настоящему справиться, — но в котором всё же должны жить и бороться. Таким образом всё ещё стоит спросить, в духе мудрого старого Эпиктета, какая извращенность подходит человеку.