Как и следовало ожидать, вряд ли все согласятся с самооценкой Фрейда; почти каждый из его основных учеников, которые были несогласны, способен был найти что-то, за что мог смотреть на него свысока, с некоторой снисходительной жалостью. Вильгельм Райх однажды заметил, что Фрейд, захваченный психоаналитическим движением, попал в ловушку, сотканную из его учеников и его собственного творения, что сам его рак был результатом замыкания Фрейда на себя, неспособности говорить независимо. Вот и снова та же проблема, как видите: суждение Райха имело бы больший вес, если бы исходило от бога, а не от человека, ещё более захваченного своим собственным движением, и им же бесцеремонно и позорно погубленым. Юнг тоже считал, что у Фрейда были большие ограничения, но видел эти ограничения как необходимую часть его гениальности и индивидуального посыла. Но, возможно, это понимание на самом деле было отражением демонической склонности Юнга к алхимии, почти шаманского качества его внутренней жизни. Никто иной, как его собственный ученик Эрих Фромм написал о Юнге самые горькие строки, осудив его как врага науки. Жаль мирянина, суетящегося под ногами всех этих гигантов, роняющих друг на друга тяжелые обвинения.
Я даже не упомянул значимые взгляды Ранка, выражаемые им по поводу ограничений Фрейда. В системе мышления Ранка наиболее щедрым суждением, которое, вероятно, можно было сделать по этому поводу было то, что он разделял человеческую слабость невротика: ему не хватало фантазийных способностей, готовности к творческому мифу о возможностях создания. Он видел вещи слишком «реалистично», без их ауры чуда и бесконечных возможностей. Единственная иллюзия, которую он позволил себе, была иллюзией его собственной науки — и такой источник неизбежно будет шаткой опорой, ибо исходит из собственной энергии, а не из могущественного запредельного. Это вообще проблема творческого человека: он сам создаёт свои собственные новые значения и должен одновременно поддерживаться ими. Отношения слишком запутаны, чтобы быть безопасными. Отсюда и двойственное отношение Фрейда к ценности потомков и славы, защищённости всей картины эволюции. Мы уже затрагивали все эти вопросы при сравнении Фрейда и Кьеркегора, и теперь вернулись к этому. Об идеальном человеческом характере можно говорить только с точки зрения абсолютной трансцендентности. Кьеркегор сказал бы, что Фрейдом по-прежнему владела гордыня, что ему не хватало творческой осознанности истинно аналитичного человека, что он неполностью прошёл своё обучение в школе тревоги. В понимании человека Кьеркегором проект causa sui — это эдипов комплекс, и чтобы быть человеком, нужно полностью отказаться от него. С этой точки зрения Фрейд до сих пор не проработал свой эдипов комплекс, как бы сильно он и ранние психоаналитики ни гордились тем, что сделали это. Он не мог уступить эмоционально — высшей власти или концептуально — трансцендентной сфере. Он всё ещё жил полностью в сфере видимого мира и был ограничен тем, что было возможно только в этом измерении; следовательно, все его смыслы должны произрастать отсюда.
У Кьеркегора была своя формула, что значит быть человеком. Это изложено им на тех великолепных страницах, где он описывает, кого называет «рыцарем веры». Эта фигура — человек, который живет верой, который передал смысл жизни своему Создателю и который живёт, сосредоточившись на Его энергии. Он безропотно принимает всё, что происходит в этом видимом измерении, живёт свою жизнь, как бы исполняя долг, и без колебаний встречает свою смерть. Никакая мелочность не бывает настолько мелочной, чтобы угрожать его смыслам, никакая задача не может быть слишком пугающей, чтобы превзойти его смелость. Он полностью находится в этом мире, подчиняясь его условиям, и одновременно полностью за пределами мира в своем доверии к невидимому измерению. Это во многом старый пиетистский идеал, которым жили родители Канта. Великая сила такого идеала в том, что он позволяет человеку быть открытым, щедрым, смелым, касаться жизней других, обогащать их и, в свою очередь, открывать их. Поскольку рыцарь веры не имеет страха перед жизнью и смертью, который он мог бы переложить на других людей, он не заставляет их отступать перед самими собой, не принуждает их и не манипулирует ими. Таким образом, рыцарь веры олицетворяет то, что мы могли бы назвать идеалом психического здоровья, непрерывную открытость жизни вне «предсмертных агоний страха».