Кьеркегор понимал, что личностная ложь выстраивается ввиду необходимости ребёнка приспособиться к миру, к родителям и к своим собственным экзистенциальным дилеммам. Она выстраивается до того, как у ребёнка появится возможность узнать себя самого открыто и свободно и, таким образом, личностная защита автоматична и бессознательна. Проблема в том, что ребёнок становится зависимым от них и оказывается заключённым в оболочку собственной личностной брони, неспособным свободно взглянуть за пределы собственной тюрьмы или в глубь самого себя, понять те средства защиты, которые он использует, то, что определяет его несвободу. Лучшее, на что ребёнок может надеяться — что его закрытость не будет неправильной или слишком масштабной, когда его личность окажется слишком напугана миром, чтобы быть в состоянии открыться всем перспективам опыта. Но это во многом зависит от родителей, от случайностей окружающей среды, как знал Кьеркегор. У большинства людей есть родители, которые «приняли на себя величайшую ответственность», и поэтому они вынуждены отгородиться от такой возможности.
Кьеркегор даёт нам несколько портретных эскизов моделей отрицания возможностей или самообмана — что одно и то же. Он стремится описать того, кого мы сегодня называем «неподлинным человеком», человеком, который избегает развития своей собственной уникальности; он следует модели автоматической и некритической жизни, в которой был воспитан ребёнком. Он не подлинен в том, что не принадлежит сам себе, не является самим собой, не действует исходя из своего собственного центра, не видит реальности на её условиях. Это одномерные люди, полностью погруженные в вымышленные игры, присущие их обществу, неспособные выйти за пределы своей социальной обусловленности: корпоративные люди на Западе, бюрократы на Востоке, племенные люди, запертые в традициях — люди повсюду, кто не понимает, что значит думать за себя, которые даже если вдруг и помыслят об этом — тут же отпрянут от идеи подобной смелости и уязвимости. Кьеркегор даёт нам описание непосредственного человека: [он и его «Я»] являются всего лишь ещё одним явлением, ещё одной деталью в необьятности временного, всего лишь составной частью остального материального мира. Таким образом, его «Я» в качестве составляющей части прочего вполне может ожидать, желать, наслаждаться... но оно всегда остается пассивным. Он научается копировать других и тот способ, каким они берутся за жизнь... и вот теперь-то он живёт, как все они. И в христианстве он наружно вполне является христианином, который по воскресеньям ходит в церковь, слушает пастора и понимает его, ибо они, по сути, братья; когда же он действительно умирает, пастор за десять риксдалей вводит его в вечность. Однако, что касается того, чтобы быть истинным «Я», он не был им ни прежде, ни теперь. Ибо человек непосредственности не знает самого себя. Он буквально знает себя лишь по платью, он не узнает своего «Я» иначе как сообразно своей жизни».
Это идеальное описание человека, доведенного культурой до автоматизма — человека, ограниченного культурой, её раба, который воображает, что обладает индивидуальностью, если платит страховой взнос, что он контролирует свою жизнь, если давит в пол педаль своего спортивного автомобиля или чистит зубы своей электрощёткой. Сегодня неподлинные, или непосредственные люди — знакомые типажи после десятилетий марксистского и экзистенциального анализа человеческого рабства в социальной системе. Но во времена Кьеркегора, должно быть, являться современным европейским горожанином и одновременно считаться филистимлянином было шокирующим. Для Кьеркегора мещанство было проявлением тривиальности: человек убаюканный ежедневной рутиной своего общества, довольствующийся удовлетворением, которое оно ему преподносит — в современном мире это автомобиль, торговый центр, двухнедельный летний отпуск. Человек защищён безопасными и ограниченными альтернативами, которые предлагает ему общество и, если он не поднимает глаз со своего пути, он может прожить свою жизнь с некоторой занудной безопасностью: «Всегда лишенный воображения, [обыватель] живёт внутри некоего банального итога опыта, полагаясь на течение обстоятельств, пределы вероятного, обычный ход вещей. Обывателя успокаивает банальность».