Уже одна только родословная Г. — раздолье для специалистов по семейным травмам. Бабушка, выпускница Бестужевских курсов, была, — как гласит легенда, — столь прогрессивных взглядов, что, не желая иметь ничего общего с царским сатрапом С. Ю. Витте, вырезала лишнее «т» из своей фамилии[845]. Дед, чью фамилию возьмет позднее Г., застрелил, страдая психической болезнью, второго мужа своей жены и жизнь закончил в лечебнице, зато детей успел назвать именами из «Книги Джунглей». Матери Г., — рассказывает О. Юрьев, —
досталось «Маули» (то есть, по новому переводу, Маугли). Но и она, комсомольская журналистка, подруга Ольги Берггольц, придумала своему сыну от случайного знакомого[846] неповседневное имечко «Рид», в честь угодившего в Советской России в «культовые фигуры» американского журналиста («Десять дней, которые потрясли мир»)[847].
Детство в этой взбаламученной среде вообразить нетрудно. Легко представить себе и отрочество — вывезенный из блокадного Ленинграда, Г. восемь лет промыкался в детских домах, потом с 1950 по 1953 год жил в Риге у дяди, профессионального военного, отношения с которым у него сразу же стали мучительно тяжкими.
А дальше юность — отделение журналистики Ленинградского университета (1953–1959), круг таких же, как и он сам, молодых талантов, первые пробы в стихах, в прозе. И, конечно, несчастная любовь, так что Г. даже травился люминалом и вынужден был на год уходить в академический отпуск. Что до профессиональной карьеры, то она с самого же начала не заладилась — год после выпуска прослужив в рижской комсомольской газете, Г. нигде больше толком не работал: чуть-чуть в многотиражке «Советский учитель», чуть-чуть в сортавальской школе рабочей молодежи, еще чуть-чуть на мебельной фабрике…
Большого значения этим неуспехам, равно как и хроническому безденежью, бытовой неустроенности, Г., впрочем, не придавал. Главное, что один за другим шли рассказы, ни на кого не похожие, и они даже начали понемножку печататься: «Песни на рассвете» в коллективном сборнике «Начало пути» (1960), «Дом на окраине» в альманахе «Молодой Ленинград» (1961).
Их заметили. Как вспоминает Б. Иванов, в комнатушку на ул. Желябова[848], которую Г. получил как бывший детдомовец, «потянулась молодая литературная братия». «К 1962 году его слава среди нас была безмерна», — подтверждает А. Битов[849], и только ли среди ровесников была эта слава? Беспомощного молодого гения берет под свою опеку Т. Хмельницкая, интерес к нему проявляют Л. Гинзбург, Н. Берковский, Ф. Абрамов, Д. Дар, И. Серман, а В. Панова и вовсе объявляет Г. «талантом бесспорным, зрелым, надеждой всей русской литературы»[850].
Пора бы и книгу издавать, и она уже готова, уже стоит в плане выпуска на 1963 год, однако издательский рецензент Н. Ходза находит, что «книга лишена сейчас жизнеутверждающей силы, наступательного духа, атмосферы современности», а потому «выпустить книгу Грачева в представленном виде значит не только оказать плохую услугу читателю, но и поставить под удар молодого одаренного писателя»[851].
Другой бы ради книги согласился на компромиссы: что-то убрал, что-то переписал или дописал. Другой, но не Г. Так что, — вспоминает А. Битов, чей дебютный сборник «Большой шар» был в том же издательском плане 1963 года, — «я пошел на то, чтобы в книжку вошло то, что можно было тогда напечатать. Рид же стоял на том, чтобы выпустить книгу на реальном собственном уровне, либо никак. У меня книжка вышла, у него — нет»[852].
Катастрофа? Да, конечно. Еще, казалось бы, не полная — Г. по приглашению Е. Эткинда пишет эссе о П. Верлене и А. де Сент-Экзюпери для сборника «Писатели Франции» (М., 1964), берется за переводы, предлагает (правда, безуспешно) в том же 1964 году повесть «Адамчик» в журналы «Нева» и «Юность», а рассказ «Ничей брат» так даже и проскакивает в журнале «Звезда» (1965. № 12). И книга «Где твой дом» — пусть обструганная цензурой и редактурой, всего восемь рассказов — в 1967 году все-таки выходит, и в Союз писателей его наконец-таки принимают…
Но поздно, поздно… В 1965-м Г. впервые забирают в психиатрическую лечебницу, потом все чаще и чаще. Наследственность ли виновата, жестокое ли избиение дружинниками в ночь с 9 на 10 июня 1965 года, когда, — как запомнилось самому Г., — били кулаком по голове, не оставляя следов, и «в результате — контузия со всеми ее прелестями». У него, — еще 5 января 1966 года заметила Т. Хмельницкая в письме Г. Семенову, — «душевная агорафобия — чувство предельной незащищенности»[853].
Г. пытаются спасти всем миром. С. Довлатов берется собирать на прокорм нищему собрату по трешке в месяц у 26 питерских писателей, а И. Бродский в 1967-м составляет «Охранную грамоту»:
