Впрочем, только ли это имеет значение? Гораздо важнее самоощущение поэта, а оно каким было в молодости, таким и в старости осталось:
Я отношу себя к «татуированным» (в отличие от титулованных) интеллигентам, прошедшим сквозь тернии нравственного одичания, духовного обнищания, раннюю (дошкольную) утрату иллюзий, к горе-романтикам, тонувшим в разливах бытового алкоголизма, употреблявших нецензурные слова, валявшихся на воспитательных нарах, носивших на спине и груди крест обреченности, который на него поставили общество, власти, а также родные-близкие, и все-таки устоявшим, не унесенным прежде срока в бездну тщедушия и утробного, желудочно-кишечного рабства[829].
Соч.: Плач за окном: Повести. Л.: Сов. писатель, 1989; Остывшие следы: Записки литератора. Л.: Лениздат, 1991; Апостолы трезвости: Исповедь алкоголика. Псков, 1994; Окаянная головушка. СПб.: Ист. иллюстрация, 1999; Падший ангел: Стихотворения. Воспоминания. М.: Эксмо, 2001; Собр. соч.: В 7 т. СПб.: Ист. иллюстрация, 2003–2013; Распутица: Избранные стихи. СПб.: Ист. иллюстрация, 2000.
Лит.:
Классическая сентенция, что в России нужно жить очень долго, к Г. подходит как нельзя лучше. Герой Социалистического Труда (1989), кавалер высших орденов СССР и РФ, лауреат трех Государственных премий (1976, 2001, 2016), член бюро Ленинградского обкома партии в перестроечные годы и многолетний секретарь Союза писателей, он в свои поздние десятилетия многими воспринимался не только как последний классик XX века, но и как символ российской интеллигенции, ее воплощенная совесть.
В общем-то небезосновательно, хотя жизнь оказалась длинной, и случалось в ней всякое.
Время[830] и место[831] рождения Г., как и его национальность[832], даже год вступления в ВКП(б) не вполне ясны. Достоверно известно лишь то, что, в 1941 году закончив в Питере политехнический институт, он воевал на Ленинградском и Прибалтийском фронтах, сменил «шпалу» старшего политрука на капитанские звездочки, был дважды ранен, получил орден Красной Звезды, а после демобилизации до 1950 года работал инженером в Ленэнерго.
Проза уже писалась, и за дебютными публикациями в еще довоенном «Резце» (1937. № 4, 8) последовали рассказ «Вариант второй» из жизни аспирантов (Звезда. 1949. № 1), повести «Победа инженера Корсакова» (1950) о научном превосходстве СССР над США[833], «Ярослав Домбровский» (1951) о герое Парижской коммуны[834], сборник очерков «Новые друзья» (1952) о строителях Куйбышевской ГЭС, подписанные уже псевдонимом, который Г. взял по просьбе своего однофамильца Ю. Германа.
И разброс интересов молодого автора, и его морально-политическая выдержанность, и пристойный, но не более того художественный уровень — всё пока, словом, как у всех, так что прорывом стали только «Искатели» (Звезда. 1954. № 7–8). За этот роман на входившую тогда в моду тему научного поиска схватились: Г., совсем недавно (1952) вступившего в Союз писателей, произвели в члены правления и СП СССР, и Ленинградской организации, назначили ее секретарем (1954), выпустили в первый для него заграничный вояж на теплоходе «Победа» (1956), а сам роман выдвинули на соискание Ленинской премии 1957 года.
Тогда не срослось, как не срастется в дальнейшем с романами «После свадьбы» (1958) и «Иду на грозу» (1964). То ли конкуренты по официальному литературному счету оказывались повесомее[835], то ли сказывалась раз и навсегда принятая Г. стратегия — вести повествование по самой грани между безусловно приемлемым и в идеологическом плане рискованным. Так, его рассказ «Собственное мнение» о двуличии советских чинуш, напечатанный в «Новом мире» (1956. № 8), подверстали к крамольным «Рычагам» А. Яшина и «Не хлебом единым» В. Дудинцева, с тем чтобы долго, что называется, полоскать и с трибун, и в печати[836]. Да и позднее Г. случалось быть битым, правда всякий раз не до смерти, так что сложилась и репутация честного, но осмотрительного писателя, в равной степени уважаемого что начальством, что либеральной частью ленинградских литераторов.
