Риду Иосифовичу Вите (Грачеву) для ограждения его от дурного глаза, людского пустословия, редакторской бесчестности и беспринципности, лживости женской, полицейского произвола и всего прочего, чем богат существующий миропорядок; а паче всего — от всеобщего наглого невежества.
И пусть уразумеет читающий грамоту сию, что обладатель ея нуждается, как никто в Государстве Российском, в теплом крове, сытной пище, в разумной ненавязчивой заботе, в порядочной женщине; и что всяк должен ссужать его бессрочно деньгами, поелику он беден, ссужать и уходить тотчас, дабы не навязывать свое существование и не приковывать к себе внимание. Ибо Рид Вите — лучший литератор российский нашего времени — и временем этим и людьми нашего времени вконец измучен.
Всяк, кто поднимет на обладателя Грамоты этой руку, да будет предан казни и поруганию в этой жизни и проклят в будущей, а добрый — да будет благословен[854].
Но поздно, поздно… Во второй половине 1960-х в промежутках между госпитализациями[855] Г., как открылось недавно, завершает перевод или, лучше сказать, переложение книги А. Камю «Миф о Сизифе». Пишет и свое — правда, прозу уже только изредка, а что-то вроде импровизированных трактатов о своей «лютой ненависти к пошлости, ко всему, что деформирует и уродует человеческую личность», о том, что «людей вокруг меня покинула любовь». И жаль, — говорит Б. Иванов, — что эти эссе «одинокий, ослабленный болезнью, он не решается пустить по рукам или предоставить зарубежным журналистам»[856].
«Потом, — подытоживает О. Юрьев, — остается лишь вечное переделывание нескольких „последних текстов“, потом иссякает и оно…»[857]
Вот уж истинно «темен жребий русского поэта». Но закончить стоит не жалкими словами о том, как Г. медленно, хотя и под присмотром двух верных ему женщин, умирал в инвалидном кресле, а сценкой, запомнившейся Г. Горбовскому:
Последняя встреча с этим человеком была у меня… в сумасшедшем доме, куда я попал с белой горячкой. Как сейчас помню: по коридору бывшей женской тюрьмы идет мне навстречу Рид Грачев и, несмотря ни на что, улыбается. Не мне — всему миру[858].
Соч.: Ничей брат: Эссе, рассказы. М.: Слово, 1994; Письмо заложнику. Сочинения. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2013; Сочинения. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2014.
Лит.:
Биография Г. — услада для советского кадровика. Родом из брянской деревни. Окончил гидромелиоративный техникум и заочно два курса Литературного института. Работал журналистом в партийной печати. Был — в возрасте 24 лет — делегатом I съезда писателей. Участвовал в освободительном походе на Западную Белоруссию, в советско-финской и Великой Отечественной войнах, награжден боевыми орденами. Член ВКП(б) с 1943 года.
То есть социально близок по всем позициям. И писал он тоже правильно, сначала, правда, не очень заметно (сборники «Северо-Запад» в 1935-м «Стихи и поэмы» в 1939-м), зато после войны вышел на простор государственного признания: Сталинская премия 1-й степени за поэму «Колхоз „Большевик“» в 1948 году, а в 1949-м еще одна, уже 2-й степени, за поэму «Весна в „Победе“».
Надо было соответствовать, и Г., избранный в 1948 году секретарем партбюро Союза советских писателей[859], стал одной из главных фигур разворачивавшейся тогда борьбы с космополитами. Начал он, конечно, с Д. Данина, который в одной из статей неосторожно побранил поэму «Колхоз „Большевик“», а теперь в ответ услышал:
