Начитавшись и успев заодно поучаствовать в сражениях с белочехами и колчаковцами, в конце 1920-го И. двинулся из Новониколаевска в Питер к Горькому, который и направил его к молодым писателям, объединившимся в «Серапионово братство». Там его приняли с изумленным восторгом, назвали Братом Алеутом, и слух о сверхъестественном даровании самоучки из Сибири распространился мгновенно. Во всяком случае, А. Воронский в 1921 году открыл первый номер первого советского «толстого» журнала «Красная новь» повестью И. «Партизаны», а в 5-м номере опубликовал еще и повесть «Бронепоезд 14–69», которую власть тут же канонизировала. «„Бронепоезд“, — написал своему автору А. Воронский в марте 1922 года, — расценивается среди коммунистов очень высоко. В восторге Сталин и прочая именитая публика»[1242].
И Сталин, по-видимому, был действительно сильно впечатлен: чуть ли не наизусть цитировал рассказ «Дите», пригласил И. пожить у себя на даче[1243] и даже — единственный в истории случай! — изъявил готовность написать предисловие к сборнику ивановской прозы. Строптивый писатель, впрочем, этого предложения не принял, сказав, — по словам сына, Вяч. Вс. Иванова, — «что он вообще не любит предисловий, а особенно когда их пишут политические деятели»[1244].
Сталин, — как рассказывают, — обиделся, но окончательно в доверии И. не отказал: книги следовали одна за другой, спектакль по «Бронепоезду» с 1927 года триумфально шел во МХАТе и десятках других театров, так что И., — осенью 1928-го написал М. Зощенко М. Слонимскому, — «разбогател сказочно»[1245], квартиру оклеил золотыми обоями, а друзей-серапионов шокировал своей собольей шубой.
Главное, впрочем, не богатство, а то, что 26 октября 1932 года И. был приглашен в дом Горького на историческую встречу Сталина и других вождей с перворазрядными литераторами, где обсуждалось создание писательского союза, а в августе 1934 года на I съезде советских писателей был избран секретарем правления и даже назначен председателем Литфонда.
Тут бы и работать, новыми и непременно идеологически правильными книгами подтверждая статус советского классика. Но с этим вышла незадача. Конечно, ни в какую публичную фронду И. никогда не уходил и то, что от него требовали, делал: принял участие в поездке группы писателей на строительство Беломорско-Балтийского канала имени Сталина (1934), ставил свое имя под коллективными письмами, клеймящими врагов народа, даже, идя навстречу настойчивым пожеланиям, сочинил незамысловатый роман «Пархоменко» (Молодая гвардия, 1938, № 9, 11, 12; 1939, № 1–3) об одном из героев Гражданской войны, и роман этот наверху вроде бы даже понравился.
Хотя… Сталинской премии он И. не принес, и при первой раздаче правительственных наград в 1939 году И., в отличие от 29-летнего А. Твардовского и 26-летнего С. Михалкова, получил орден не Ленина, а всего лишь Трудового Красного Знамени.
И это дает основание предположить, что власть интуитивно ощущала его пусть не враждебность себе, но чужеродность. В. Полонский еще 13 марта 1931 года записал в дневник:
Изнутри он далеко не красный. Его «Тайное тайных» обнаружило в нем глубочайшую реакционную сердцевину. Стал «прикидываться». Говорит «левые слова», и этими левыми словами как бы покупает себе право писать «правые» вещи. Человек хитрости большой и лукавства…[1246]
В. Полонский не ошибся: начиная с конца 1920-х И. четко отделял то, что писалось для печати и, если угодно, для заработка, от того, что создавалось в стол — для себя, ну или для будущих поколений. Причем если его друг и сосед Б. Пастернак еще до публикации широко распространял «Доктора Живаго» в машинописных копиях, став тем самым провозвестником самиздата, то о существовании ивановских романов «Кремль» и «У», многократно переписывавшихся на протяжении десятилетий, знали только самые близкие люди.
Теперь эти романы изданы, и стало очевидно, что, — как говорит А. Эткинд, —
