мы имеем дело с литературой, написанной не для печати и вообще не для чтения: то ли апостольское послание, предназначенное потомкам через головы современников; то ли сочинение графомана, которое, как он убедился, нельзя показывать коллегам; то ли добросовестная и, что необычно для советских условий, лишенная позы и героизма работа писателя, делающего свое дело в самых неподходящих для этого условиях. Свобода писать в стол — последняя степень писательской свободы; в отличие от предыдущих степеней, она почти неотъемлема[1247].
И. сполна воспользовался этой свободой, и не мы, а будущее ему судья. Факир, одним словом, штучная судьба.
В послевоенные полтора десятилетия «он, — по наблюдению Д. Самойлова, — жил как бы на покое»[1248]. В казенной общественной жизни почти не участвовал, профессорствовал в Литературном институте, осуществил юношескую еще мечту побывать в Индии, охотно принял предложение вместе с А. Твардовским возглавить кооперативное издательство «Современник», так, увы, оставшееся в проекте, был первым председателем комиссии по литературному наследству Б. Пастернака.
И писал, писал, до последних дней писал свою странную ирреальную прозу — безо всякого расчета, будут ли у нее когда-нибудь читатели или нет.
Соч.: Собр. соч.: В 8 т. М.: Худож. лит., 1973; У. М.: Книга, 1988; Кремль. М.: Сов. писатель, 1990; Похождения факира. М.: Правда, 1990; Дневник. М.: ИМЛИ РАН, 2001; Тайное тайных. М.: Наука, 2012; Бронепоезд 14–69. М.: Вече, 2012.
Лит.: Всеволод Иванов — писатель и человек. М., 1975;
Жизнь у И. выдалась бурной. Закончив Московский институт редакционных работников (1934), она, конечно, работала то там, то сям, без особого, впрочем, прилежания и вдохновения. Дважды побывала замужем, в 1938 году родила дочку, в 1942-м сына. Но по большей части и до браков, и во время, и после них напропалую крутила романы, и среди ее недолгих избранников в ранней юности был даже начинавший тогда писатель В. Кожевников[1249], который уже после войны займет должность главного редактора журнала «Знамя». Да и он ли один? Н. Воронель, однокашница ее дочери Ирины Емельяновой по Литературному институту, даже вспоминает, как Ирина будто бы похвасталась, что «у матери до классика было 311 мужчин»[1250].
Проверять не будем и перебросим действие в редакцию журнала «Новый мир», где в 1946 году эта, — сошлемся на воспоминания Э. Герштейн, —
блондинка с помятым лицом служила <…> секретарем отдела поэзии и отвечала на «самотек», то есть на стихи, присылаемые со всех концов Союза в редакцию «Нового мира». <…> Она была патетически бедна, ободрана, ходила в простеньких босоножках и беленьких носочках, иногда забрызганных грязью, плохо читала стихи, писала под копирку одинаковые ответы самодеятельным поэтам и демонстративно восхищалась Пастернаком[1251].
Неприязнь, чисто женская, в этой оценке ощутима, и здесь придется сказать, что ровно так же эту «мовешку» на дух не переносили ни Л. Чуковская, под чьим началом она работала в «Новом мире», ни А. Ахматова, отказавшаяся встречаться с И., ни почти все другие женщины пастернаковского круга.
