А вот 56-летний Пастернак, заглянув однажды в редакцию, в 34-летнюю И. влюбился, и, как оказалось, на весь остаток жизни. Видимо, и в самом деле, — говорит З. Масленикова, — «от нее исходил шарм беззастенчивости, ума, лукавства и доверчивости, била струей женственность, пряная, как мускус»[1252]. Во всяком случае, они очень быстро объяснились, и начался страстный роман, который вынужденно прервался 6 октября 1949 года, когда И. вдруг арестовали. Поползли, разумеется, слухи, что взяли ее то ли за связь с опальным поэтом, как она утверждала, то ли за близость к неким лицам, подозреваемым в шпионаже, то ли, — как подозревала Л. Чуковская, — за участие в каких-то неясных махинациях с финансовыми документами.
Сейчас материалы следственного дела № 3938 опубликованы, и по ним видно, что И. изобличалась в том, что систематически охаивала советский общественный и государственный строй, слушала передачи «Голоса Америки», клеветала на советских патриотически настроенных писателей и превозносила творчество враждебно настроенного писателя Пастернака[1253]. Обвинения, на сегодняшний взгляд, вроде и не самые тяжкие, но 5 лет лагерей строгого режима И. все-таки впаяли.
Отбыла из них она в Потьме четыре года, а когда вышла по «ворошиловской» амнистии в 1953-м, роман с Пастернаком продолжился. Это смирившаяся законная жена Зинаида Николаевна отвечала за весь домашний уклад Пастернака, а Ольга Всеволодовна взяла на себя его отношения с издательствами и другими советскими учреждениями. Получалось иногда неплохо: так, есть основания предполагать, что «знаменская» публикация «Стихов из романа» (1954. № 4) состоялась благодаря по-прежнему добрым отношениям И. с В. Кожевниковым. Сюда же, в «Знамя», она принесла и рукопись «Доктора Живаго»[1254], но тут В. Кожевников был неуступчив: подборку новых пастернаковских стихов все-таки напечатал (1956. № 9), а от романа в телефонном разговоре то ли с Пастернаком, то ли, скорее всего, с И. наотрез отказался[1255].
Да вот и узнав о том, что рукопись романа передана в Италию, И., чтобы посоветоваться, опять пришла к В. Кожевникову. Тот свел с ее Д. Поликарповым, заведующим Отделом культуры ЦК КПСС, и началась растянувшаяся более чем на год игра в кошки-мышки, когда Пастернака всяко понуждали потребовать возвращения романа, а он сопротивлялся и своего добился — 23 ноября 1957 года «Доктор Живаго» был издан на итальянском языке, 24 августа 1958 года на русском и, наконец, 23 октября того же года удостоен Нобелевской премии.
Как вела себя И. в этой истории? Очень деятельно: выступала ответчиком за Пастернака в ЦК и Союзе писателей, участвовала в сочинении объяснительных писем от его имени в «Правду» и Хрущеву[1256]. И, — как призналась она позднее сыну поэта, — «обрушилась на Пастернака с упреками в легкомыслии и эгоизме. „Тебе ничего не будет, а от меня костей не соберешь“»[1257].
Итогом стали две телеграммы, отправленные Пастернаком 29 октября. Одна с отказом от премии в Нобелевский комитет[1258], другая и все проясняющая Д. Поликарпову в ЦК: «Благодарю за двукратную присылку врача отказался от премии прошу восстановить Ивинской источники заработка <в> Гослитиздате»[1259].
Что это, если не любовь? В январе 1959 года Пастернак, — по словам И., — даже намеревался вроде бы уйти из прежней семьи, но не решился, зато И. уже было передано право нелегально получать гонорары за зарубежные издания «Доктора Живаго». Деньги это были немалые, и, хотя они делились между обеими семьями[1260], И. на недолгое время почувствовала себя богатой. «Мать вошла во вкус…» — вспоминает И. Емельянова, а художник Л. Нусберг с недоброжелательными преувеличениями свидетельствует:
Я был у них раз восемь. Их квартира на шестом этаже походила на склад потребительских товаров. В одном углу стоял ряд тульских, гербовых самоваров, в другом — ящики американских напитков, виски и джина, горы фирменных шмоток. В третьем — кучи книг и журналов, в четвертом — штабеля икон вперемешку с расписными прялками[1261].
