Дебютный рассказ «За проходной» о среде военно-технической интеллигенции, хорошо знакомой автору, напечатали, продержав, правда, около года, в «Новом мире» (1962. № 7), и он всем понравился — как критикам, так и читателям. Еще больше понравился «Дамский мастер» (1963. № 11), действительно чудесный, а вот предложенный тогда же редакции роман «Свежо предание…» о разгуле государственного антисемитизма в послевоенном Советском Союзе А. Твардовский, даже и не надеясь его «пробить», спрятал в сейф. Зато искренне радовался тому, что И. выпустила первую книгу рассказов «Под фонарем» (М., 1966), почти тогда же вступила в Союз писателей, и охотно опубликовал ее повесть «На испытаниях» о буднях ракетного полигона (1967. № 7).
И вот тут-то над головой вполне успешной по всем статьям И. грянул гром — ГлавПУР обвинил ее в очернительстве доблестных советских офицеров и даже, рассказывают, направил в Союз писателей требование немедленно наказать клеветницу. Союз писателей, надо заметить, от своего долга на этот раз уклонился, и тогда…
Видавшая виды и пострашнее Л. Чуковская вначале иронизировала:
Там смешно: начальство Академии, где она профессорствует, в лице замполита, выразило свое неудовольствие по поводу ее прекрасной повести «На испытаниях»: почему она, прежде чем печатать, не согласовала (!) повесть с ними? Почему в повести нет героев, достойных подражания и пр. Ну, это все обыкновенно, а вот что меня удивило: эта смелая, сильная, умная женщина все приняла всерьез, огорчена, даже осунулась и т. д.[1270]
Но замполиты не унимались, на партийном собрании в Академии было принято решение считать произведение беспартийной И. «идейно порочным и находящимся на низком художественном уровне». Так что уже и Чуковская встревожилась:
Я была несправедлива к Ел. Серг. Вентцель, недооценивая ее беду. Беда большая. В Военной Академии ее травят. Она может лишиться профессорства. Собрали какую-то идеологическую Комиссию и там 40 мужиков на нее орали: и вещь, мол, клевета на офицерство и пр. Она заявила, что ведь это было во времена культа личности — потому изображен доносчик. Тогда кто-то сказал: — «Не было никакого культа, это все Никитка выдумал, это он вырыл пропасть между нашим прошлым и настоящим». Не было. Нашей жизни не было[1271].
Вот тут оскорбленная и, по всей видимости, искренне изумленная начальственной злобой И. сама попросила, чтобы ее повесть обсудили писатели. Формат ими был выбран подходящий: заседание партбюро творческого объединения прозаиков, куда пришло более 60 человек — как политработников, так и литераторов. И шесть часов заседали, и в стенограмме зафиксировано 27 выступлений, и В. Лакшин прочел письмо академика А. Д. Александрова, других известных ученых, поддерживающих И., и Н. Ильина огласила статью К. Чуковского «К спорам о „дамской повести“», камня на камня не оставляющую от нападок на И., и даже приняли резолюцию: «Полагать, что произведение И. Грековой „На испытаниях“ находится на высоком художественном и идейно-политическом уровне. Опубликовать это решение в печати».
Генералы — случай редчайший! — были, словом, посрамлены, а когда весною того же года в Академии подошел срок очередного конкурса на замещение профессорской должности, И. была практически единогласно переизбрана на следующие пять лет. Она поблагодарила — и на следующий же день подала заявление об увольнении, перейдя на кафедру вычислительной математики Московского института инженеров транспорта, где проработала до 1982 года.
Были и потери, конечно, — написанную ею совместно с уже опальным А. Галичем пьесу «Будни и праздники» (по мотивам рассказа «За проходной»), которая в сентябре 1967 года была поставлена филиалом МХАТа, через полгода сняли с репертуара, а когда И.
