Гордился ли под старость Л. тем добрым, что он сделал, сожалел ли, что не был достаточно последователен, — Бог весть. Во всяком случае, после «октябрьской», как тогда шутили, дворцовой революции 1964 года его отправили то ли старшим научным сотрудником в Институт Маркса — Энгельса, то ли, по другим свидетельствам, на еще более унизительную должность младшего редактора в Политиздат. Начиналась вроде бы другая жизнь, опять-таки полная планов.
Он, —
Но, увы, эти воспоминания то ли так и не были написаны, то ли пока не найдены. И — в последний раз процитируем Солженицына — «на похороны бывшего всесильного советника не пришёл никто из ЦК, никто из партии, никто из литературы, — один Твардовский. Представляю себе его дюжую широкоспинную фигуру, понурившуюся над гробом маленького Лебедева»[1662].
Собственные строки Л. в читательской памяти к нашим дням, пожалуй что, стерлись. А вот имя в истории литературы осталось, и по заслугам, ибо, не дав ему большого поэтического дарования, Бог наградил Л. такой вдохновенной любовью к чужим стихам, что она, право же, сродни таланту.
Началось с занятий критикой, и уже в 1941 году двадцатичетырехлетнего выпускника Харьковского университета принимают в Союз писателей: за, — как сказано в решении приемной комиссии, — «опубликование в центральной прессе статей, имеющих принципиальное значение для украинской литературы»[1663]. Отклики на книжные новинки кормили Л. и в Уфе, куда его, «белобилетника», отправили в эвакуацию, и уже в Москве, где он за год прошел полный курс Литературного института (1943–1944), а затем закончил еще и заочную аспирантуру (1947–1950).
Так бы ему и дальше продолжать — либо редакторскую, либо преподавательскую карьеру. Однако в годы разгоравшейся борьбы с безродными космополитами человеку со столь образцовой еврейской фамилией найти пристойную работу было совсем не просто. Помог случай: при ЦДКЖ (Центральном доме культуры железнодорожников) решили, по моде тех лет, создать литературное объединение, а на малоденежное место руководителя этого объединения согласились взять Л.
Вот и возникла «Магистраль», став до конца дней его судьбой и на полвека без малого местом силы для бессчетного множества поэтов — как в будущем знаменитых, так и полузабытых ныне, а то и вовсе оставшихся безвестными для широкой публики.
«Он сделал меня», — пересказывает В. Леонович слова Б. Окуджавы[1664], и, надо думать, Л. гордился теми, кто вырос из «Магистрали» и — скоро ли, не скоро ли — «Магистраль» перерос. Однако заботился Л. не только о потенциальных звездах, но обо всех, кто, томимый любовью к литературе, пусть иногда даже и безответной, приносил свои пробы пера сначала в ЦДКЖ, потом, когда поэзия стала уже пугать железнодорожное начальство, в ВИНИТИ, и наконец в клуб завода «Калибр». Перед ними Л., этот «Дантон из Конотопа», как сострил М. Светлов[1665], произносил пламенные речи о творчестве. Их знакомил с классикой, в том числе тогда запрещенной. Их творения, взяв на себя роль опекуна, няньки, чуть ли не Савельича при Петруше Гриневе, нещадно правил и пробивал в печать, так что В. Войнович вспоминает, с каким удовольствием Л., открывая очередное занятие в «Магистрали», перечислял успехи своих питомцев:
У одного в многотиражной газете завода «Серп и молот» напечатаны четыре стихотворения, у другого — два в газете «Труд», третий в прошлую среду читал отрывки из своей поэмы по радио, а стихи сразу шести членов объединения отобраны для сборника «День поэзии»[1666].
