Это важно. Как важно и то, что, — рассказывает Н. Бялосинская, — именно Л., случайно приглашенный в «Литературную газету» заменить заболевшего сотрудника, когда главный редактор Вс. Кочетов был в отпуске, заказал И. Эренбургу статью, открывшую читателям Б. Слуцкого[1667]. Сами студийцы, впрочем, стихи Б. Слуцкого к тому времени уже знали — и он, по приглашению Л., перед ними выступал, и Н. Заболоцкий, П. Антокольский, И. Сельвинский, С. Кирсанов, Н. Хикмет, А. Тарковский, Б. Чичибабин, Н. Коржавин, Б. Ахмадулина, Е. Евтушенко приходили к ним тоже, так как, — продолжает Н. Бялосинская, — «предпочитали „презентации“, как теперь говорят, — у нас, а не в клубе писателей»[1668].
Была ли «Магистраль» мастер-классом, школой гения для кандидатов в гении, где авторитет мэтра (как, допустим, Н. Гумилева в «Звучащей раковине») несокрушим? Да нет же, «всклокоченный, — как написал о нем А. Сергеев, — с эполетами перхоти, в почерневшей украинской рубашке, неистовый Гришка Левин»[1669] («Мне стыдно, что до сих пор я не знаю его отчества», — признался А. Вознесенский[1670]) воспринимался «магистральцами» едва ли не как ровня. С одной лишь разницей — это не они собрались на свой страх и риск, а он их объединил, он создал и несколько десятков лет не давал распасться той среде обитания, куда всяк мог прийти.
И куда всяк действительно приходил. Например, высокомерные и вроде бы даже потешавшиеся над левинскими учениками поэты «мансарды с окнами на Запад»; «здесь мы все и познакомились, — вспоминает Г. Андреева, — Стасик Красовицкий, Валя Хромов, Андрей Сергеев и Саша Орлов», прежде чем «перешли ко мне на Б. Бронную»[1671]. Или Ал. Гинзбург, пригласивший некоторых «магистральцев» в свой неподцензурный «Синтаксис». Или Вс. Некрасов, который уже тогда писал настолько странно, что его мало где привечали…
Годы между тем шли, и кто-то подсчитал, что свыше ста «магистральцев» стали профессиональными литераторами, выпустили уйму книжек. Многие так гораздо больше, чем их учитель, на счету у которого всего четыре сборника, выходивших с изрядными перерывами: «День в отпуску» (1963), «Мы вами будем» (1981), «На пределе искренности» (1987), «Евангельские мотивы» (1994). Их, наверное, не будь каждодневной возни с чужими стихами, могло бы стать больше.
Но у современников осталось четкое ощущение, что, — как сказал А. Вознесенский, — «в каждом поэте должно быть хоть немножко Гриши Левина»[1672].
А нам, кроме имени, остались его лучшие строки. Скажем, вот эти:
Лит.: Рыцарь поэзии: Памяти Григория Левина. М., 2012; Магистраль: Антология. М.: Новый Хронограф, 2021.
В одном из боев на территории Румынии командир огневого взвода 45-мм противотанковых пушек, 20-летний младший лейтенант Л. потерял ногу и, год промаявшись в госпиталях, был с двумя орденами Отечественной войны принят в Литературный институт.
Писал немного, однако стихотворение «Нас хоронила артиллерия» (1946) разошлось по рукам, взволновав не только любителей поэзии, но и институтское партбюро. Так что на собраниях, — вспоминает Б. Сарнов, учившийся рядом с Л., — «Костю за это стихотворение топтали так долго и с таким садистским сладострастием, что в конце концов переломали-таки ему спинной хребет. Со стихами он „завязал“»[1673].
Ну, отделавшись спервоначалу выговором и лишением повышенной стипендии, со стихами Л., положим, тогда еще не «завязал». Причем себе не изменил, и стихотворение 1947 года, начинавшееся строками:
и прочитанное им на большом литературном вечере в начале 1949-го, пришлось удивительно кстати развернувшейся кампании по выжиганию евреев — и преподавателей, и студентов — из Литинститута. Неслыханное по тем временам мужественное достоинство, с каким на очередных проработках держался отказавшийся каяться Л., «еще пуще», — рассказывает В. Корнилов, — обозлило институтских «громил и карьеристов»[1674].
В его «творческой папке», — 8 марта 1949 года выступил с заявлением член партбюро Союза писателей Л. Ошанин, —
