Что же до власти, то она к нему все эти годы присматривалась. Недаром ведь при единственной личной встрече с поэтом в 1943 году Сталин, — как записано в дневнике С., — сказал Маленкову: «С этим человеком нужно обращаться бережно — его очень любили Троцкий и Бухарин». И обращались с ним власти, в общем-то, по-своему бережно — хоть и доносы из Союза писателей внимательно просматривали[2556], хоть и ударили по нему пару раз партийными резолюциями, но наградами не обносили: три ордена Трудового Красного Знамени (1939; 1959; 1967) да плюс еще ордена Красной звезды и Отечественной войны 1-й степени в 1943 году.
Сталинской, как позднее Ленинской и Государственной, премии ему, впрочем, не досталось. Да их в общем-то после войны и не за что было присуждать. Новые тексты С., разумеется, продолжал извергать, и во множестве, но… «Думали, что он — гитарист-виртуоз, а он ничего не умеет», — высказалась, — как вспоминает В. Берестов, — всегда недолюбливавшая творца «Улялаевщины» А. Ахматова[2557]. И даже поэты «поколения сорокового года», до войны считавшие С. своим учителем, в нем постепенно разочаровывались. «Он, — заметил Д. Самойлов 16 апреля 1948 года, — замыслил себя огромным поэтом, замыслил себе облик не по плечу. Это ему не удалось. А честолюбие продолжает мучить…»[2558]. А в дневниковой записи от 30 марта 1968 года подтвердил эту оценку:
Он был талантлив, но создал слишком мало. В нем никогда не было независимости. Грандиозные замыслы были, в сущности, попыткой построить потемкинские деревни и понравиться власти. Даже и здесь он всегда терпел неудачи. Он потерял читателя и не сумел понравиться[2559].
Поэтому если что и осталось от С. в оттепельную пору, то четверостишие «В минуту отчаяния», датированное 1957 годом, но опубликованное только тридцатилетие спустя (Огонек. 1989. № 37):
И еще осталось в памяти его странное, мягко говоря, поведение осенью 1958 года, когда 24 октября он из Ялты послал Пастернаку «приветственную телеграмму», но тут же — послушав, вероятно, радио — дезавуировал ее письмом с советом не принимать Нобелевскую премию, ибо «<…> игнорировать мнение партии, даже если Вы считаете его неправильным, в международных условиях настоящего момента равносильно удару по стране, в которой вы живете»[2560]. И более того, 30 октября он, вместе с В. Шкловским, Б. Евгеньевым и Б. Дьяковым, счел нужным посетить редакцию ялтинской «Курортной газеты» с заявлением, что Пастернак всегда «был далек от коллектива советских писателей и совершил подлое предательство»[2561].
Эти поступки принято объяснять страхом. Но только ли страхом? Ведь весною 1959 года, когда нобелевская истерия уже улеглась и никто ни от кого ничего не требовал, С. поместил в «Огоньке» (№ 11) стихотворение, где Пастернак — «поэт, заласканный врагами» сравнивается с трусом, предавшим родину-мать, и делается маловразумительный, но однозначный вывод:
Вполне понятно, что во время похорон Пастернака 2 июня 1960 года С., — по свидетельству Т. Глушковой, его студентки, — «не прервал занятий своего учебного литинститутского семинара, проходивших на переделкинской даче»[2562].
А его собственные «похороны, — сошлемся еще раз на дневниковую запись Д. Самойлова, — были немноголюдны. Выступали одни полунегодяи»[2563].
Воля ваша, но придется, вслед за Л. Лосевым, сделать грустный вывод: «Потенциально Сельвинский мог стать чем-то вроде Брехта, но не стал ничем. Он думал, что его сдавливает и несет могучий поток истории, а его, как и многих других, просто придавили и растерли кирзовым сапогом»[2564].
Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1971; Избр. произведения. Л.: Сов. писатель, 1972 (Библиотека поэта. Большая серия); Из пепла, из поэм, из сновидений. М.: Время, 2004.
Лит.:
