Это, —
Его статью о поэме Евг. Евтушенко «Братская ГЭС», разумеется, сняли из сентябрьского номера «Нового мира»[2647], сняли и имя С. из подготавливавшего тогда каталога «Библиотеки поэта», да и вышедшую в том же сентябре историческую повесть Ю. Даниэля пустили под нож. Тут же поползли слухи:
за истекшую неделю после ареста Синявского и Даниэля, — рассказывает А. Солженицын, — встревоженная, как говорится, «вся Москва» перепрятывала куда-то самиздат и преступные эмигрантские книги, носила их пачками из дома в дом, надеясь, что так будет лучше[2648].
Но это слухи, это паника[2649]. А первыми об аресте, и только в середине октября, сообщили «Монд» и «Нью-Йорк таймс», затем западные голоса[2650]. Власть же в стране держала паузу, решала, должно быть, ограничиться товарищеским судом или пустить дело по уголовному, как 13 декабря настойчиво рекомендовали председатель КГБ В. Семичастный и Генеральный прокурор СССР Р. Руденко[2651]. Тогда как, — если верить воспоминаниям С. Микояна, — его отец А. Микоян
долго говорил с Брежневым, настоял на том, что они не будут преданы суду. Как нередко он поступал для достижения главной цели, предложил компромисс — в крайнем случае, ограничить дело «товарищеским судом» в Союзе писателей СССР. Брежнев согласился, но потом дал себя переубедить зашедшему к нему позже Микояна тогдашнему «главному идеологу» Суслову[2652].
Решающим, судя по всему, стал совет, который 5 января 1966 года дал К. Федин в доверительной беседе с Брежневым, что, мол, «ниже достоинства Союза писателей заниматься подобной уголовщиной»[2653]. И дело завертелось: создали специальную пресс-группу для освещения будущего процесса[2654], напечатали билетики для тех, кого пропустят на заседания, объявленные открытыми. И наконец 13 января «Известиях» появилась зловещая статья Д. Еремина «Перевертыши», 16 и 18 января ее дружно поддержали разгневанные деятели культуры и рядовые читатели, 22 января со статьей З. Кедриной «Наследники Смердякова» выступила «Литературная газета».
Дальнейшее известно, и нет, наверное, смысла пересказывать «Белую книгу», в том же году составленную А. Гинзбургом, или сборник материалов «Цена метафоры» (1988). Уместно лишь обратить внимание на то, что прозу Терца не приняли ни А. Твардовский («муренция»)[2655], А. Ахматова («Уберите от меня эту смрадную гадость!»), ни Л. Чуковская («Не верю, что Синявский = Терцу. Если он Терц, он мне мерзок»)[2656], ни Ю. Оксман («Я не могу сочувствовать Терцам…»)[2657], ни Н. Мандельштам, ни Н. Любимов, ни Л. Бородин, ни многие, многие другие достойные люди.
Однако эстетические разногласия эстетическими разногласиями, а, — еще раз процитируем бескомпромиссную Лидию Корнеевну, — «сажать в тюрьму людей, чтобы они не писали, — гнусно»[2658]. И она отсылает протестующее письмо в «Известия», пишут В. Корнилов, Ю. Герчук, И. Роднянская, Вяч. Вс. Иванов, Л. Копелев, иные многие, да и те, кто не пишет, публично не высказывается, сплотились вокруг униженных и оскорбленных. Закон, знаете ли, чести, чести русской интеллигенции.
Что же до Терца-Синявского, то он, похоже, так и дожил свой век в роли самого спорного русского писателя. И этот выбор был сознательным.
