За большим столом сидела полная дама с лицом малявинской крестьянки[2660]. Мне показалось, что, облаченная в обтягивающую ее зеленую кофту, с гладко зачесанными и собранными в пучок волосами, она выглядела бы более естественно не за столом редакции, но за прилавком какого-нибудь магазина. <…> Внезапно, навалившись всем телом на столешницу, заговорщицки прошептала:
— Учтите: я здесь — единственный настоящий марксист![2661]
Поэтому главная, может быть, причина появления этой «почтенной матроны от критики»[2662] в словаре Оттепели — не верная служба и скучные книги, а то, что В. Шаламов в воспоминаниях назвал С. своей «как бы дважды крестной матерью». Именно она рекомендовала его самый первый рассказ «Три смерти доктора Аустино» для публикации в журнале «Октябрь» (1936. № 1), где была тогда одним из редакторов, и первой напечатала его стихи из колымских тетрадей уже в «Знамени» (1957. № 5)[2663].
Так что, вспоминая известную притчу из «Братьев Карамазовых», можно сказать: вот та самая «луковка», которая и самого заурядного человека может уберечь от забвения.
Обширный род Слуцких расслоился в 1920 году. Семья Меира, одного из двоюродных братьев, отправится искать счастья в Палестине, где он в школе сменит свою фамилию на Амит и спустя десятилетия станет руководителем военной разведки Израиля, а позднее Моссада. Другой двоюродный брат Борис, домашнее имя Борух, явится на свет в Славянске тогда еще Харьковской губернии и уже в детстве начнет писать стихи.
Они никогда не встречались, но черты фамильного сходства просматриваются и в жестоковыйных, «комиссарских» характерах, и в нацеленности на карьеру — в одном случае политическую, в другом литературную. Во всяком случае, забудем об Амите, С., в 1937-м поступив в Московский юридический институт, уже через два года будет параллельно учиться еще в литинститутском семинаре И. Сельвинского, попадет под опеку Л. Брик[2664], сблизится с начинавшими тогда «лобастыми мальчиками невиданной революции» и вместе с А. Кронгаузом, М. Кульчицким, С. Наровчатовым, Д. Самойловым, тогда еще Кауфманом, впервые напечатает свои стихи в мартовском номере журнала «Октябрь» за 1941 год.
В 1941–1946-м стихи, правда, почти не писались: пройдя путь до гвардии майора, С. служил следователем в военной прокуратуре, затем армейским политработником, вступил в партию (1943), получил ордена Красной Звезды и Отечественной войны обеих степеней, был ранен, перенес тяжелую контузию и уже после демобилизации два года долечивался.
Мирное время для него началось только в 1948 году, неласковом для евреев-стихотворцев, так что начинать пришлось с составления композиций для Радиокомитета и переводов по подстрочникам. Но стихи, сопровождаемые, — как сказал С., — «глухой славой», шли уже неудержимо, иногда прорывались в печать — «Памятник» в «Литературной газете» от 15 августа 1953 года, подборки в «Октябре» (1955. № 2, 8; 1956. № 1), «Лошади в океане» в «Пионере» (1956. № 3), — а 28 июля 1956 года эта глухая слава вдруг стала громкой — воспользовавшись отсутствием главного редактора В. Кочетова, «Литературная газета» опубликовала статью И. Эренбурга «О стихах Бориса Слуцкого», где, — по оценке П. Горелика и Н. Елисеева, — «поэт, еще вчера известный лишь в узких кругах, был выведен едва ли не в первые ряды советской поэзии».
Конечно, вернувшись из отпуска, В. Кочетов распорядился 14 августа напечатать заметку за подписью учителя физики Н. Вербицкого с приговором и С., и И. Эренбургу: «…подавляющее большинство из того, что вы приводите в качестве образца, по-моему, очень мало похоже на поэзию». Дело, однако, было сделано. Как с понятным удовлетворением годы спустя отметил сам С.,
моя поэтическая известность была первой по времени в послесталинский период новой известностью. Потом было несколько слав, куда больших, но первой была моя «глухая слава». До меня все лавры были фондированные, их бросали сверху. Мои лавры читатели вырастили на собственных приусадебных участках[2665].
