ему поручили быть общественным обвинителем на процессе Бродского. И вот что он сделал. Тут же после партбюро спустился в буфет и нарочито прилюдно нахлестался коньяку до безобразия — с криками, битьем посуды, опрокидыванием мебели. И на следующий день явился, опухший, в ресторан спозаранку и все безобразия повторил, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: у Торопыгина запой, выпускать в суд его нельзя. Это был бунт маленького человека в советском варианте, но все равно бунт, даже, пожалуй, подвиг[2941].
К этому бунту власть отнеслась, впрочем, снисходительно, и спустя еще несколько лет Т. сменил Нину Косареву на посту главного редактора журнала „Аврора“ — посту уже вполне номенклатурном, дающем, — говорит Илья Бояшов, — право „общаться с властью, часто бывать в Москве“, „заседать в президиумах, принимать участие в многочисленных конференциях, чувствовать себя нужным поэтам, писателям, критикам, художникам, да и просто людям, нуждающимся в его поддержке“. Тем более что, — продолжим цитировать И. Бояшова, —
редакторство в журнале такого уровня приносило и существенную материальную выгоду. Зарплата главного редактора составляла огромные по тем временам для советского человека деньги: четыреста пятьдесят рублей! — и была сопоставима с зарплатой директора крупного предприятия или Секретаря Обкома[2942].
Тут, казалось бы, и жить, выпуская номер за номером и одну свою собственную книжку за другой. Однако случилась катастрофа, а именно как катастрофу и, более того, как преступление Ленинградский обком расценил публикацию в „Авроре“ (1976. № 10) стихотворения Нины Королевой „Оттаяла или очнулась…“. Вернее, даже не всего стихотворения, а его концовки:
в котором власть углядела намек на расстрел Николая II со всей его семьей.
Судачили об этом всюду. Рассказывали даже, что по радио „Свобода“ крамольное стихотворение будто бы прочел и прокомментировал „сам“ Солженицын, чье имя стало в 70-е таким же жупелом, как имя Троцкого в 30-е. Да, — по словам Сергея Довлатова, и „Ленинград шумел, впрочем, как всегда, равнодушно“.
Так что заместителя главного редактора Андрея Островского и заведующего отделом поэзии Александра Шевелева уволили с треском, всю редколлегию перетряхнули, а главного редактора…. Т. всего лишь предложили уйти „по собственному желанию“ — видимо, потому что злополучное стихотворение он в набор не посылал и прочел его, скорее всего, уже в отпечатанном номере.
Как бы там ни было, выпуски „Авроры“ (с третьего по восьмой за 1977 год) подписывал „За главного редактора“ ответственный секретарь А. М. Шарымов (тоже, кстати сказать, схлопотавший строгий партийный выговор с занесением в учетную карточку»), а вышвырнутый из номенклатуры Т., — в последний раз процитируем И. Бояшова, —
был раздавлен — и ничто не могло его утешить <даже, заметим от себя, издание книги избранных стихотворений в 1978 году>. Тяжелейшие нравственные переживания вскоре сказались на здоровье поэта. Забытый, оставленный на обочине жизни, без всяких надежд на реабилитацию, он скончался от рака легких в 1980 году.
Смерть его прошла практически незамеченной.
Соч.: Мастерская: Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1986.
