Линда Кринка, которая в фильме должна была выступить свидетельницей советского террора, к сожалению, скончалась до начала киносъемок. Но она успела мне кое-что поведать. По ее мнению, особенно унизительным был обыск тела. Однако она рассказала не все подробности этой процедуры. Об этом я читала в воспоминаниях эстонской русской женщины Тамары Павловны Милютиной в книге «Люди моей жизни» – после ареста ее отправили в Россию, и она 12 месяцев провела в Александровском централе. Женщин по пять человек выводили на неотапливаемую лестничную площадку, заставляли сложить одежду на пол и поднять руки. Чекисты, обыскивавшие их, ощупывали волосы, заглядывали в уши и под язык, совали руки в промежность, заставляя приседать. Тамара Павловна пишет, что после такой процедуры женщин охватывала истерика. По словам Хильи Рюйтли, то же происходило в тюрьме на Батарейной в Таллинне – центральной тюрьме НКВД в Эстонии, откуда начинался путь в российские лагеря ГУЛАГа. После этого женщин брили, делали это мужчины-уголовники. Хилья говорила, что женщины помогали друг другу превозмогать этот ужас: «В их глазах мы были «фашистами», и это делало нас сильными. Мы уяснили для себя, что какой-то русский грабитель – это и не человек вовсе, да и не мужик он, а потому не стоит так трагически воспринимать все это, и позже мы даже не замечали их, делая все для того, чтоб стать духовно сильнее их». Линда Кринка, пережив тот ужас, получила глубокую душевную травму. И другая женщина, пожелавшая остаться анонимной, не смогла забыть эти процедуры, так как после них она никогда уже не была «настоящей женщиной», она никогда уже не смогла полюбить мужчину, видя в каждом из них следователя НКВД или грубого насильника из подвала пыток. Наслаждение, получаемое от любви, осталось для нее недосягаемым, ибо оно было отмечено опытом грубости и смерти. Испытанное насилие сделало для нее невозможной любовь к мужчине. Она пыталась забыть пережитое, однако это не помогло.
Мамину сестру-близняшку Вайке сразу после ареста и обыска заперли в шкаф. В каждом подвале пыток имелись в стенах такие ниши, куда изолировали арестованных. В каморке размером метр на метр человек чувствует себя как в пасти хищника. Моя тетя говорит, что, когда стоишь там в течение суток без воды и воздуха, в твое сознание врезается мысль, что тебя могут убить. Позднее, когда ее повели на допрос, свежий воздух подействовал на нее так, что ее стало трясти, в глазах все двоилось. Хилья Рюйтли описывает, какие галлюцинации такое состояние вызывает: она вдруг почувствовала, что верхняя половина тела отделяется, перемещаясь к другой стене, а нижняя часть остается на месте. И что у следователя НКВД волосы поднимаются дыбом. Вайке рассказывает, как вдруг во время допроса в соседней комнате начали бить женщину, и она ужасно кричала. Затем следователь помахал перед ее лицом пистолетом, угрожая расстрелять, если она не скажет, где «лесные братья» хранят боевое оружие. После обыска ее отвели в сырой подвал, где с потолка капало и где ей пришлось стоять на узкой перекладине. Одежда без пуговиц и петель не держалась на теле. Стоять следовало ровно, ибо, оступившись, она могла упасть в глубокий колодец, где ее ждала верная смерть.
После того как она простояла там несколько часов, ее привели на допрос, чтобы узнать, где скрываются «лесные братья» и где находятся их склады с оружием. Когда мама отказалась отвечать, ночью ее затолкали в камеру, забитую женщинами, и единственное свободное место оказалось рядом с парашей – большой бочкой, используемой вместо туалета. Утром вместе с Вайке их повели мыться. Сотрудники НКВД, мужчины и женщины, которые их охраняли, что-то им говорили, но девочки не поняли, так как все происходило на русском языке. Им было трудно поддерживать на себе свою одежду. Потом подошел один эстонец с лицом уголовника и стал науськивать на них собак. Моя мама и тетя говорят, что были уверены, что вот так и убьют их в подвале, просто дадут собакам их загрызть. Мужчина подпускал озверевших псов совсем близко, и так по несколько раз. Но конвоиры-русские попросили его прекратить травлю. Женщин повели обратно в камеру. Однако этим дело не закончилось. У мамы разболелся зуб, вероятно, от пребывания в холодном сыром помещении. Она попросила отвести ее к врачу. Там ее попросили подождать. Тут в комнату вошел человек с щипцами в руках и, ничего не спросив, стал выдергивать ей зуб. Мама поняла, что никакой это не зубной врач. Он выдернул ей здоровый зуб без всяких болеутоляющих, дал горсточку таблеток, но мама не решилась их глотать. Об этом случае, как и о многом другом, я узнала всего несколько лет назад. Хейно Ноор говорит, что именно эти узкие камеры и собаки были для них воплощением советской власти. Человек терял в этих тисках последнюю надежду. Смерть отдельно взятого человека начиналась тогда, когда его отрывали от семьи и оставляли на произвол советских садистов.
