В Батарейной тюрьме они пытались поддерживать свой дух песнями, и каждый раз, когда слышали в длинном коридоре тюрьмы звук скрипящих дверей и скрежет ключей в замочной скважине, они умолкали и прислушивались, кого приводили или кого уводили. Вместе с ними в камере была очень красивая молодая балерина латышка Аста, которая после тяжкого допроса уже никогда не могла танцевать. Вдруг начался большой переполох и суматоха – эта девушка решила сбежать. Моя мама не знает, куда бы она убежала, ведь не было никакой возможности для побега. Молодая латышка просто потеряла рассудок. Позднее мама и тетя видели ее в Архангельской области в Молотовском лагере, она сидела там за колючей проволокой, покачиваясь вперед-назад, от ее былой красоты не осталось и следа – только большие черные глаза и стриженая голова. Мама говорит, что это было ужасное зрелище и что она сама могла оказаться в таком же положении, да и была на самом деле, но с той лишь разницей, что она сохранила рассудок. Хилья Рюйтли в своих мемуарах вспоминает, что однажды во дворе тюрьмы раздался сильный молодой женский голос: «Петерсон, Александр, улица Койду, 16, квартира 2, телефон 44 608». За этим именем последовало второе, третье, четвертое – все в том же духе, имя-фамилия, адрес и номер телефона. Голос женщины ужаснул остальных заключенных. Кто-то из арестованных сказал, что это
После двух месяцев в следственном подвале тартуского НКВД и пребывания в таллиннской Батарейной тюрьме начался для мамы путь в Советскую Россию, в принудительно-трудовой лагерь. Это было в начале ноября, когда в сопровождении солдат с собаками их повели в вагоны для скота. Часть людей была привезена в черных машинах НКВД.
Одна из участниц моего фильма, Линда Ялакс, была арестована примерно в то же время, что и моя мама. Линду Ялакс обвиняли в пособничестве «лесным братьям». Она описывает, как ее привезли в такой машине из Ласнамяэской тюрьмы таллиннского НКВД на железнодорожный вокзал. «В народе такую машину называли «черным воронком», на борту автомашины стояла надпись «Хлеб», чтобы прохожие не заподозрили, для чего в действительности она предназначена. Машина была закрытая, внутри имелись отсеки с решетками, и когда задержанных набиралось много, в одну клетку заталкивали двоих, хотя и одному там было трудно поместиться. На таких машинах подвозили людей на железнодорожный вокзал к вагонам для скота, где нас окружали самые грубые уголовники, которые тут же начинали отбирать у нас вещи. Мы даже не знали, что в Эстонии есть такие люди, или они специально собирались здесь для эстонских политзаключенных, чтобы те постоянно испытывали страх».
Путь Линды, как и путь моей матери, продолжался через этапные тюрьмы в исправительно-трудовые лагеря Советской России.
Моя мама говорит, что они все были уверены, что в связи с праздниками их оставят в Эстонии. «Каждый раз, когда поезд маневрировал на железнодорожных путях, мы надеялись, что он повернет назад и мы вернемся в Таллинн. На одной из российских станций поезд остановился, и нам предстала ужасная картина: там собралась огромная толпа, все были пьяны и плясали. Развевались красные флаги, ибо была годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. У мужчин фуражки были сдвинуты на затылок впереди торчал и чуб. Женщины были в черных штанах и белых ситцевых платьях, они кричали и визжали. Такое мы видели впервые. Мы думали, что они идут нас убивать. Праздник этот был жуткий», – рассказывает мама. На каждой очередной остановке их грабили, но об этом мама не хочет рассказывать. Маму и ее сестру потрясли поросшие кустарником неухоженные просторы Советской России. «У себя на родине мы ни разу не видели такой заброшенной природы. Здесь повсюду валялся сор и хлам. Все это действовало угнетающе. Было чувство, что мы попали в сумасшедший дом».
