Говорит он возбужденно то ли от радости, что находится в кругу партизан, то ли под впечатлением беседы, которая велась до моего прихода.
- Откуда вы так хорошо знаете русский язык?
- Ходил в украдку от офицеров в деревни, с людом говорил. Вот и получил немного знание.
- Я прервал вашу беседу. Вы тут что-то интересное рассказывали товарищам...
- Знаешь, - опережает солдата Рева, - он хотел перейти к партизанам еще в начале войны. А ну-ка, Рудольф, расскажи командиру, как тебя Чембалык вызывал.
- Ано... - кивает головой Рудольф.
- Это по-ихнему значит «хорошо», «правильно», - уже в роли переводчика выступает Рева.
Рудольф сдвигает густые выцветшие брови и, чуть наклонив голову, как бы собираясь с мыслями, медленно начинает:
- То в сорок первом году было. Чембалык - мой командир, откуда-то узнал, что я собираюсь уходить в партизаны. Вызвал меня к себе и спрашивает: «Рудольф, сколько тебе лет?» «За двадцать, пан стотник», - кажу ему. Тут он очень недобре посмотрел на меня и сказал: «Шкода!»
- Жалеет, значит, - переводит Рева.
Кивнув, Рудольф продолжает:
- Почему? - спрашиваю. «Потому, - отвечает, - что фарш у тебя в голове начал рано портиться». Не кажу ему слова. А он встает, кобуру рукой трогает, подходит ко мне и говорит: «Слыхал, что ты к партизанам хочешь бежать? Ну, думаю, выдали. В горле от страха пересохло, слова сказать не могу... А он как зарычит: «Чего ты молчишь? Вам зачитывали приказ Министра обороны Словацкой республики?» Как сказал он это «республика» - у меня все в глазах помутилось. У нас в Словакии это слово вспоминают, когда нужно закон подобрать, чтобы человека в тюрьму сунуть или на смерть оформить.
Рудольф несколько раз глубоко затянулся, осторожно потрогал перевязанную руку.
- Вынимает он из сейфа бумагу и читает мне уже знакомое сообщение. То министр Чатлаш грозит солдатам так: кто уйдет к партизанам, приговаривается к смертной казни. Мы тогда не дуже трусились с того приказа: раз уже человек ушел в партизаны, так кого же казнить будут? А тут уж я поверил: значит, и вправду смерть пришла. Вижу, стотник читает мне тот приказ строго и с выражением, как приговор. Только когда кончил читать, смотрю, садится к столу, берет газету с портретом Гитлера. Ну, думаю, именем фюрера сейчас мне смерть объявит. А он вдруг как-то иначе заговорил. «Рудольф, как ты думаешь, этот Наполеон выиграет войну у русских?» У меня снова все перед глазами завертелось - и Чембалык, и Гитлер, и газета... Он же смеется, дает мне цигарку: «Закури» - кажет. Я закурил и помаленьку осмелел. И тут в голове один случай с цыганкой зашевелился. «Не знаю, - говорю, - пан стотник. Офицеры нам об этом не говорят. А вот цыганка гадала, сам видел». И я стал рассказывать, как одна манжелка попросила цыганку погадать, чем война кончится. А цыганка говорит: «Дайте мне черного когута, тогда правду сами увидите».
- Чего, чего? - переспрашивает кто-то из партизан.
- Ну, який же ты хлибороб, домашней птицы не знаешь. Когут - це петух, - замечает Рева.
- Это понятно, а вот кому гадала цыганка?
- Манжелке, - повторяет Рудольф. - Как это вам говорить... Вот вы, - он показывает на Реву, - есть отец. У вас дети. Так манжелка есть мамочка ваших детей.
- Ну, конечно, жена, - подтверждает Рева и обращается к Рудольфу: - Теперь ясно. Рассказывай, як же она гадала той манжелке?
- Как сказала та цыганка, так и принесла манжелка черного когута. А цыганка вынула из мешка красного когута.
И черный сразу набросился на красного. Да так набросился, прыгает, мечется, надулся, а красный только отбивается. Черный утомился, шагнул назад, чтобы передохнуть, а красный как вытянет шею да как даст черному прямо по гребню и еще, и еще... Так всю голову ему и раскровянил. Черному бежать, и то сил нет.
Кругом грохочет смех. Рудольф добродушно улыбается.
- Пан стотник тоже так смеялся...
- А что цыганка сказала?
- Про то и пан стотник пытал. Я кажу, что цыганка ничего не сказала. Забрала двух когутов и пошла своей дорогой. Тут наш стотник мне вдруг и говорит: «Ну, Рудольф, я вижу фарш в твоей голове еще не совсем испорчен», а сам снова принялся на меня страх нагонять с другого бока.
Рудольф помолчал, снова закурил.
