- Пан стотник меня спрашивал: «А ты знаешь про то, Рудольф, что партизаны всех иностранцев расстреливают? Никому не верят! В плен взяли или сам перешел - все равно всем аминь!» И будто бы пища у партизан не но нашим желудкам: ворон, лягуш едят, хлеб из сосновой коры грызут и в болотах живут... «Вот ты, Рудольф, как думаешь, если бы ушел к партизанам, то выжил или подох?» - «Не знаю, - говорю, - пан стотник, не пробовал». - «Ну, хорошо. Положим, что ты даже чудом выжил. Вот кончится война, куда ты пойдешь? Домой? А там родных лишат всего имущества. Запомни: Чехословакию будут освобождать не русские... Как было после первой мировой войны? Не знаешь? Многие словаки воевали тогда на стороне красных, когда в России гражданская война шла. Вернулись после войны домой и нищими стали: их на работу никто не принимал, некоторых даже в тюрьму посадили. А вот легионеры, которые на стороне Колчака сражались, вернулись домой, им в первую очередь работу дали, большим почетом они пользовались. Подумай...» - «Подумаю, пан стотник. Он хлопнул меня по плечу: «Вижу, что словак ты настоящий, только ума у тебя еще маловато, но запомни, что я тебе говорил». И с тем отпустил. А в моей голове все как есть смешалось. Пришел к нему, в голове вроде бы и мозг был, а ушел - словно там действительно стал фарш.
- А коммунисты у вас есть?
- Кто их знает. Теперь одно слово «коммунист» равно слову «повешенный». Гестапо ищет какого-то Репкина. Кажут, что он есть большой человек от Коминтерна. Если кто и знает про него, все равно не скажет, - заканчивает свою мысль Рудольф.
- Кто же вас все-таки ранил? - прерываю я наступившее молчание.
- То есть недоразумение. Не знали, что я словак, посчитали за бобика, то есть за полицая.
- А что это ты так на полицаев разгневался? Они ведь словаков не трогают, - с притворным удивлением спрашивает Рева.
- Бобик то есть говядо! Скотина! Кто грабит тетушек? Бобик! Кто гонит девочек в рабы? Бобик! Кто по следам партизан ходит? Бобик! То значит - в них стрелять надо...
Обводя взглядом смеющиеся лица партизан, я вдруг замечаю, как хмурится командир одного из отрядов Селивоненко, как ерзает он на табуретке, как резко подвигается к командиру артиллерии Будзиловскому. Темно-русая козлиная бородка Селивоненко подается вперед, еще более удлиняя его лицо. Он неприязненно посматривает на словака и что-то быстро говорит соседу.
Степенный Будзиловский, видимо, пытается его успокоить. Но Селивоненко уже встает и громко обращается к присутствующим:
- Эх вы, партизаны! Перед нами солдат оккупационных войск, а мы его байки слушаем, смеемся. Над кем смеемся? Да сами над собой. Народ призываем бороться с оккупантами, а сами вином их угощаем, папироски закручиваем... Видишь, дружок нашелся - на полицаев все намерен свалить. Что нам полицаи? Подумаешь, трое-пятеро на деревню. Наш главный враг - оккупанты! Здесь преграждают нам путь словацкие полки. И плевать я хотел на его паспорт. Какое мне дело до того, кто он - словак, немец, венгр? Он наш враг! И пусть знают, будем бить каждого оккупанта!
Вот, вот оно! Селивоненко упрощенно и обнаженно продолжил мои давнишние раздумья. Кто они - словаки? Как отнесутся к нам? Как отнесутся к ним партизаны?
- Зачем вы такими словами бросаетесь, Селивоненко? - поднимается командир другого отряда Боровик. - Это же не командующий и даже не офицер. Это простой подневольный солдат, который сам перебежал к нам.
- А если ты завтра пойдешь минировать дорогу, - набрасывается на Боровика Селивоненко, - кто в тебя стрелять будет: командующий, офицер или вот этот, как ты говоришь, подневольный солдат?
В избе наступает напряженная тишина. Все ждут, что ответит Рудольф. Он поднимает голову, смотрит в дальний угол комнаты и по его сосредоточенному лицу понятно, что сейчас он мысленно заглядывает в свое прошлое. Мне кажется, что именно теперь до него дошла та трагическая истина, что целый год он был солдатом оккупационных фашистских войск.
Рудольф облизывает пересохшие губы делает судорожное движение, словно глотает комок, застрявший в горле, и вполголоса, будто самому себе, говорит:
- Неправда!.. Неправда!.. Словаки не стреляют в русских. Нет! Мы не виноваты, что нас забрали силой. Тюрьмы наши тоже не есть пустые. За нас некому постоять. Словацкий солдат не имеет силы делать все, что хочет его сердце. Выше солдата есть офицер. Выше офицера есть гестапо... Если вы меня убьете как оккупанта, мой командир Чембалык не заплачет. Дома, на собственной земле, в Татрах тоже ничего доброго не скажут...
Рудольф весь как-то подтянулся, поднял голову и уставился в потолок, стараясь скрыть навернувшиеся слезы.
И сразу изба превращается в растревоженный улей. Партизаны протискиваются к Рудольфу дружески хлопают по плечу, что-то горячо втолковывают. А он, часто моргая, растерянно улыбается, словно боится поверить, что все страхи остались позади.
Я замечаю суровый взгляд Боровика, обращенный к Селивоненко, который сидит опустив голову. Видимо, его тоже тронула искренность словацкого солдата.
