- Еще два словацких солдата явились к нам, - доложил Селивоненко, когда он перебрался на западный берег Припяти.
- Позовите их сюда!
Но прежде чем подошли словаки, я услышал веселый голос Ревы:
- Ну шо, Александр, Рева ж правду казав: интернациональный батальон у нас буде! А наш Селивоненко хочь и дядя довгий, а далеко заглянуть зразу не змиг.
- Тебе бы только речи произносить! У кого слова, у кого дела. Рева прогнозы дает на манер бюро погоды, а я уже зачислил словаков в свой отряд, - съязвил Селивоненко.
Через несколько минут мне представили солдат. Один - щуплый, невысокого роста, назвался Юрием Пухким. Другой - плечистый, светловолосый - Карелом Томащиком. Оба из 101-го полка. Пухкий плохо знал русский язык. Зато Томащик говорил довольно сносно.
- Что вас заставило перейти к партизанам? - спросили.
- Не дезертируешь, то не повернешь оружие против врага, - ответил Томащик. И тут же быстро заговорил на родном языке, видимо, переводил наш разговор товарищу. Тот согласно закивал головой, что-то сказал в ответ. Томащик улыбнулся и перевел:
- Юрий говорит: надоело быть колесами для фашистского воза. У нас в полку офицер Чембалык называет солдат колесами. Он хоть и контрфашист, а проповедует, что, куда дышло ведет, туда и колеса, хоть и скрипят, но крутятся, бо шумят.
- Який же ваш Чембалык антифашист, колы солдат колесами называет и хочет, чтобы вы крутились у фашистскому вози! - вставил Рева.
- Про то, что он контрфашист, я от других слышал. А про колеса - это он мне сам долбил.
- А что про солдат говорит Налепка? - спросил я.
- Про него я мало что знаю. Ходят слухи, что хотя он сам словак, но чехов и русских очень любит. И еще будто пояснял, что не скрипеть надо солдату, а воевать с умом. Добре о нем люди кажут.
Опять одно и то же: говорят, говорят... Может быть, добрые слухи о Налепке распускает гестапо?..
А на льду между тем стало пустынно: поток людей прервался, переправлялась наша артиллерия.
Одно 76-миллиметровое орудие партизаны благополучно вытащили на наш берег. Другое - только подползало к середине реки. Его тоже волокли два дюжих коня. Никита Самошкин с видом заправского водителя сидел, судорожно вцепившись в лафет, словно готов был в случае чего пойти ко дну вместе со своей пушкой.
В морозном воздухе послышался монотонный гул. Прямо к переправе шел на бреющем полете двухмоторный самолет.
- Почему молчат зенитные пулеметы? - крикнул я Реве, и его как ветром сдуло.
Самолет описал над нами круг, снизился так. что мы ясно увидели пилота, и повернул к восточному берегу, к тому месту, где сползала к реке наша «татра».
Лесин разогнал машину и вел ее на большой скорости. На середине реки лед стал заметно прогибаться, передок машины вздыбился, скорость упала. Машина вот-вот провалится. Но тут неистово взревел мотор, и под одобрительные возгласы партизан «татра» благополучно выскочила на противоположный берег.
А по замерзшей реке все еще ползла пушка Никиты Самошкина. Самолет сделал новый заход с севера и, снизившись, начал обстреливать улицы Барбарова.
Ударили наши зенитные и ручные пулеметы. Стальной стервятник грохнулся на лед. Разметав по сторонам глыбы льда, к небу взлетел огромный фонтан воды.
Гибель воздушного пирата здесь, в глубоком тылу врага, на глазах у тысяч людей, была поистине символичной.
Ликующие крики неслись из деревни. Партизаны, женщины, старики, дети - все бросились к реке. Обгоняя их, пронесся Лесин на своей «татре». Я тоже побежал к месту падения самолета. О случившемся напоминали только огромная прорубь и разбросанные вокруг куски льда.
- Ну, як тебе нравится, Александр, - послышался смешливый голос Ревы. - Прилетел гитлеровский летун... и под лед. Чистая работа: ниякого хлама и нияких следов... А ты не верил в мой пулемет!
Я не успел ответить Павлу. До нас донесся взволнованный крик:
- Самошкин утонул! Орудие провалилось...
Мы с Ревой бросились к машине, чтобы вернуться на переправу. Открыли дверцу к остолбенели: «утопленник», удобно расположившись на сиденье, спокойно выжимал портянки.
- Как ты сюда попал? Тебя же в реке ищут! - набросился Рева на Никиту Самошкина, словно тот был виноват, что успел выбраться из воды.
- Так меня Лесин пригласил, - невозмутимо сказал артиллерийский ездовой.
- А где твоя пушка?
- Держался за нее сколько мог, - вздохнув, ответил Самошкин - Сам чуть под лед не ушел...
Мы сели в машину и двинулись к переправе. Радостно встретили партизаны живого и невредимого Самошкина. Начальник артиллерии Будзиловский доложил, что лошади уже на берегу, канат выдержал, и пушку вытянут...
На следующий день переправа была закончена. Отныне западный берег стал «нашей землей», а свою землю нужно знать. Поэтому мы с Лесиным изрядно поколесили с утра по лесным дорогам.
Мы уже возвращались в Барбарово, когда заметили, что с противоположной стороны, в деревню въезжают четыре машины.
- Фашисты, - шепотом произнес Лесин.
Машины спокойно вошли в Барбарово и повернули на улицу, ведущую к нашему штабу.
