Налепка смущен. Он вытаскивает небольшую, с тонким, длинным мундштуком трубку, сосредоточенно набивает ее. И только выпустив клуб дыма, говорит:
- Можете верить мне! Но я не коммунист.
Для меня это было большой неожиданностью. Мы привыкли думать, что Репкин коммунист. Украдкой взглянув на Костю и Павла, я понял, что они чувствуют то же, что я.
- Я кричу «ау», - продолжает Налепка, - не потому, что заблудился. Просто подаю свой голос друзьям, чтобы знали, где нахожусь. В наших частях нет коммунистов. Обидно, что при знакомстве у вас наступило разочарование.
- Ты, землячок, так говоришь, як будто уже решил никогда не быть коммунистом. Вы же знаете, за что боретесь?
- Да. Но я не намерен усложнять борьбу. Она и без того сложна. Многие просто не знают, куда им идти. Их не надобно пугать смертью. Человеку и без того страшно в политических дебрях, когда он не видит выхода. Я знаю, где выход, но желаю познакомиться с вашей аргументацией.
Налепка очень взволнован.
- Мы вас понимаем, - я стараюсь говорить подчеркнуто спокойно, чтобы улеглось волнение нашего гостя. - Поэтому и написали обращение к словацким солдатам и офицерам. Там ясно сказано, чего мы от вас хотим. Ведь враг-то у нас один.
Налепка достает наше ультимативное письмо, адресованное Чембалыку, и кладет на стол.
- Почему вы решили вносить расстройство между солдатами и офицерами в наших частях? Солдаты мало разбираются в политической ситуации, они и без того сопротивляются воле офицера. Вы усиливаете солдатскую ненависть к офицерам, стремление выйти из подчинения, желание неорганизованной вольности. А я хочу найти основу и сплотить словацкое войско.
- Что же, - отвечаю я, - все правильно. Задачи у нас, капитан, разные. Мы должны разрушать коммуникации, убивать комендантов, бургомистров, а вы поставлены охранять их... Партизаны ведут борьбу с оккупантами. Разве это не понятно?
- Словаки не оккупанты. Словаки в партизан не стреляют.
«Ну, думаю, повторяется история с Чембалыком».
Разговор явно зашел в тупик. Мы замолчали. Но я удержался от поспешных выводов. Мне стало ясно: между Репкиным и нами встал Чембалык. Он сыграл на нашем письме. Репкину мы бы так не написали.
- Мы давно мечтали поговорить с вами по душам, - прерываю я, наконец, тягостное молчание.
Налепка недоверчиво усмехается к внимательно смотрит на меня.
Встает Костя. Весело, будто ничего не произошло, говорит:
- Вообще, мы с вами давно знакомы, капитан. Помните, вы звонили из Василевичей на станцию Аврамовская, предупреждали о подходе фашистского полка.
- Значит, мы старые друзья! - сразу преображается Налепка. - Это вы со мной разговаривали? Очень хорошо...
Он подходит к Косте, кладет ему на плечо руку:
- Я имел уверенность, что говорю с партизанами, а не с начальником станции... Хорошо тогда поговорили! Только чуть беда не случилась: германы вместо своих солдат послали сначала мамочек и девочек... Я был радый узнать, что там обошлось без крови... Вы тогда могли подумать, что звонок капитана Налепки - то была провокация. Приветственное письмо мое получили? - неожиданно спрашивает он.
- Какое письмо?
- Помните, я сообщал: «При первой возможности подам свой голос».
Налепка запнулся, и мне показалось, что он только сейчас понял, насколько все это опасно, как примитивно он действовал.
- Вы слишком рискуете, капитан, - высказал эту же мысль Костя.
- На войне без риска не обойдешься, - улыбается Налепка. - Излишняя осторожность портит характер.
- К сожалению, Репкиных среди ваших земляков еще не так много. Враги считают Репкина представителем Коминтерна, - значит, за него говорят дела. Сам Гиммлер послал в словацкую дивизию двух резидентов на розыски Репкина... Правда, мы их перехватили. - И Костя рассказал о пойманных нами шпионах.
- Живым меня не возьмут, - натянуто улыбается Налепка. - Знаю, с кем имею дело! Потому так и веду себя.
Мы узнаем, что на людях он со всеми холоден, что он в полной мере пользуется властью, делает вид, будто честолюбив и хочет выслужиться. В штабе поддерживает образцовый порядок, строг и требователен к подчиненным, избегает разговоров о политике.
- Простой расчет, - объясняет наш гость! - Если нацисты схватят меня как Налепку, то будет случайно и неубедительно... Им не придет в голову арестовывать тех, к кому я был строг, на кого давал плохую реляцию. А тех, с кем я выпивал, гулял, в карты играл, на кого писал хорошие характеристики, - пусть сажают. Это будет справедливо... Если же меня заберут как Репкина, дверь тюрьмы закроется крепко. Зато свидетели по моему делу будут немые. А подполье останется жить...
Налепка хмурит густые брови.
- А свою линию веду уверенно. Везде, где бываю, как бы случайно делаю людям добро, нацистам - вред. Но я не коммунист, и партизаны не желают говорить со мной о большой политике. Сколько уже времени передают меня с рук на руки, как сырое полено, которое не горит и не тонет... Так было в Белоруссии, так здесь...
- Поговорим о деле. Не будем пока вдаваться в политику, - примиряюще предлагаю я.
- Значит, по-вашему, борьбу с нацистами можно вести без политики?
