- Я говорю: пока, капитан!
До сих пор мы считали себя достаточно подготовленными нашей партией для самостоятельного решения вопросов, возникающих в условиях вражеского тыла. И чувствовали, что решали их правильно, ибо народ понимал и принимал наши решения, поддерживал их. А вот заниматься вопросами международной политики - не доводилось. Нам казалось, что война в тылу врага сама определила отношение народа к оккупантам, в том числе и к словакам.
- Мы не вмешиваемся в политику других народов, - продолжаю я. - Не вижу, что может помешать нашей обшей борьбе с нацистами. Мы не дипломаты. Задача у нас простая: бить фашистов. Решить эту проблему в нашей с вами компетенции.
Мы верим, что среди словаков и чехов есть немало наших искренних друзей. Советское информбюро часто сообщает о героических подвигах воинов чехословацкого формирования, действующего совместно с Красной Армией. В районах, оккупированных врагом, где стоят словацкие части, о вас говорят хорошо. Но поймите: не везде словацкие части помогают нам. Согласитесь, что в этих частях немало словацких фашистов...
- Прошу иметь в виду, что наш народ - малый народ, - с тяжелым вздохом произносит Налепка.
- Правильно, - соглашается Костя. - Но почему вы считаете всех офицеров и солдат одинаково настроенными?
- Я подтверждаю: нацизм разделил наш народ на две части: одну - очень малую и другую - большую.
- У нас есть сведения, - продолжает Костя, - что Чембалык запугивает солдат партизанами...
- Ошибочные сведения, - обрывает Налепка. - Нас и вас хотят столкнуть лбами. Хотят увеличить расстояние между советским народом и загнанными сюда словаками.
- Да поймите, - горячо заговорил Костя, - поймите, прошу вас: как не быть этому расстоянию? Вот пришли ваши войска. Вы говорите: мы пришли не убивать, не грабить советских людей. Хорошо! Но вы своим присутствием мешаете нам бороться с оккупантами и их пособниками. Мы не обвиняем лично вас, что вы не действуете в полную силу против врага, хотя некоторые словацкие солдаты решаются на это и переходят к нам. Но за вашей спиной прячутся люди недостойные, которые дрожат за свою шкуру и активно помогают врагу. Поймите, ваш нейтралитет нас не устраивает, мы не можем согласиться на полумеры... Но мы тоже не хотим проливать братскую славянскую кровь. Выход один - бить врага вместе]
Налепка нервничает. Встает, прохаживается по комнате. Смотрит на свою фуражку с фашистской эмблемой, потом переводит взгляд на звездочку Костиной ушанки. Возвращается к столу, садится, снова встает и опять садится, обхватывает руками голову. Мы молчим. Мы понимаем: это нелегко. Пусть думает...
Проходит несколько минут. Он поднимает лицо, глаза вдохновенно блестят:
- Товарищи...
Это слово сразу сблизило нас. Налепка, видимо, хорошо почувствовал перемену обстановки и заговорил с подъемом, будто с трибуны:
- Я хочу, чтобы мои признания не показались вам нескромными. Мы, словацкие воины, можем ошибаться, но не подводить. Может, мы делаем меньше, чем коммунисты, но не расходимся с ними. И если даже расходятся со мной мои друзья, я остаюсь при своем мнении. Я надеюсь, что мои действия совпадают с политикой нашей Коммунистической партии. Теперь никто не воюет без политики... Что, думаете. Америка. Англия и наш президент Бенеш вступили с СССР в коалицию без политики? Если я скажу, что Англия интересуется партизанским движением только для того, чтобы бить фашистов, - вы мне поверите? Нет! Вы скажете: политика. Они боятся, что если не будут вмешиваться, то партизанское движение везде будет коммунистическим. А они вовсе этого не хотят...
- Правильно! - горячо поддерживает его Костя.
- Нашу страну превратили в нацистскую куклу, - возбужденно продолжает Налепка, - а словаков выхватили из народа и послали именно сюда. Думаете, мы не видим в этом политики? Наш народ много веков угнетала Австро-Венгерская империя. Было даже время, когда над нами висела угроза лишиться своего национального языка... Нацистские политики решили дать словакам условную самостоятельность и натравить на чехов, на советский народ.
Он переводит дыхание и уже более спокойно продолжает:
- Осенью я был в отпуску. Что творится на моей родине! Глинковская полиция бьет чеха за то, что он посмел купить или выменять картошку у словака. Словака бьют за то. что он продал картошку чеху... Не можно спокойно думать о будущем словаков... Я хочу, чтобы они готовились к бою за свободу на своей земле. Поэтому не могу согласиться, чтобы солдаты и офицеры уходили из наших рядов. Мы должны перейти к партизанам всем полком, а потом...
- За чем же остановка? - спрашиваю я.
- До сих пор, когда я встречался с партизанами и спрашивал, что делать, мне ничего не отвечали. Чувствую: мне не доверяют потому, что не коммунист.
Налепка расстегивает воротник кителя. На его бледном лице проступают красноватые пятна. Он молча смотрит на яркий язычок керосиновой лампы, и кажется, что мысли его витают далеко от нас. Потом достает из внутреннего кармана кителя фотографию пожилой женщины.
Мы внимательно рассматриваем портрет.
