- Это моя мамичка, - ласково произносит Налепка. Потом осторожно берет фотографию и мягко улыбается. - Мне и двадцати лет не было, когда она провожала меня учительствовать, искать правду на земле. А отец всю жизнь ездил по миру в поисках работы... Я всегда считал, что мать любит меня больше других детей, и под Татрами записал на память ее наказ.
Он переворачивает фотографию. На ее обороте бисерным почерком сделана надпись по-словацки. Ян быстро пробегает знакомые строки и тут же переводит: «Ты еще малый у меня. Но у матери все дети всегда малыми кажутся. Не бойся. Иди! Начинай искать правду. Найди ее. Выслушай внимательнее людей, раненных нуждой, и береги их доверие. У тебя, Яно, хорошее сердце, набери силу разума, оно тебе подскажет, что делать».
- Так вот, - продолжает он после паузы, - прибыл я тогда в село Маринова. Нашел его между высоких гор в широкой долине, которую люди называли долиной голода и тьмы. И не случайно. Жители истощенные, усталые, дети бледные, босые, полураздетые. Школа имела один класс. Мы вдвоем с коллегой принялись за дело: один в классе, другой на дворе, пока позволяла погода. А вечерами по домам ходили. Решили стать воспитателями не только детей, но и взрослых. Думал я, что стоит народу стать грамотным - и он сразу уничтожит несправедливость. Но тут на меня, как гора, навалилась церковь. Фарары, то есть по-вашему попы, привыкли, чтобы учитель был их слугой, и набивал им файку табаком. А я рассказываю народу правду, пишу статьи против опекунства церкви над школами... Под суд меня за это отдали. Решил обратиться к партиям социалистов и крестьян. Поддержат, думаю. Да ошибся.
Налепка уже не рассказывал, а как будто читал книгу о наивных искателях правды.
- Воззвание мое никто не печатает. Боятся как черта. Снова один. Встретилась девочка, учителка. Мы с ней еще в детстве дружили. «Брось, - говорит, - Яну, их не переборешь. Давай поженимся с тобой и заживем спокойной жизнью».
- Ну шо, женился? - не удержался Рева.
- Нет. Мне не нужна манжелка, чтобы косить в тюрьму передачу... А я уже добре видел, что как ту правду искать, то и тюрьмы не миновать...
- А как же с воззванием? - напомнил я.
- Узнал про то мое воззвание наш прогрессивный деятель учительства к школ Зденек Неедлы и напечатал его.
Тогда все церкви Словакии набросились на меня. И вся государственная служба. Тут я и пополнил силу своего разума. Оказалось, что демократия Масарика тоже находится под куполом католических церквей...
- Чем же все закончилось? Воззвание-то нашло поддержку в народе?
- Права народа тоже были под куполом церкви, - с горечью ответил Налепка. - За это воззвание меня еще больше стали преследовать. А таким учителям, каким был я, сократили оклад. Слава богу, подобрали меня рабочие. Говорю «подобрали» потому, что я стал гонимый всеми партиями и никому не нужный. Коммунисты помогли мне определиться в Ступаве, недалеко от Братиславы, вспомогательным учителем. Дали они великую помогу и моему разуму - «Капитал» Маркса и книги Ленина... Вот порой думаю: если бы жизнь пришлось тогда отдать, может, польза была бы другим. Поняли бы люди, что нельзя по старинке бороться за правду во времена «измов». Это я так себе зашифровал марксизм-ленинизм...
Наш собеседник глубоко о чем-то задумался. Мы с интересом ждали продолжения рассказа.
- Ну, а дальше? - нерешительно произнес Костя.
- Не пришлось мне долго пожить и в Ступаве. Пустили у нас моду: в публичных местах на каком угодно языке разговаривать, только не на словацком. Тут я снова срезался. Учительствовал в моем родном селе венгр Бабик. Так он с разрешения фарара качал вести преподавание на венгерском языке. Но я в газете завел с ним спор. А меня вольнодумом объявили через суд. И еще оклад сократили. Только про то я не переживал, бо дома меня ждал «Капитал»...
- На каком языке читали вы «Капитал и произведения Ленина? - поинтересовался Петрушенко.
- На чешском.
- Как далась вам эта наука?
- Думаю, неплохо. Начал разбираться. Но тридцать восьмой год прервал мое учение. Никогда не забуду той осени. Перед школой построили глинковскую полицию - гарду. Схватили меня, разорвали одежду, избили, выгнали из школы. Книги мои сожгли, а пустой портфель выбросили в окно. Стою на улице и глотаю слезы... И тут с цветами пришли дети, мои ученики. Какое это было счастье! И сейчас помню их слова: «Не поддавайтесь, учитель! Мы вырастем и поможем вам...»
Налепка умолк, снял очки, начал усиленно их протирать...
- Как же все-таки вы попали в армию? - поинтересовался я.
Налепка рассказал, что война застала его в Смижанах. Когда объявили мобилизацию, вспыхнула забастовка призывников. Но коммунисты разъяснили ошибочность таких действий. «Только на фронте словаки смогут перейти на сторону Красной Армии», - сказали призывникам. И народ поверил.
