— Разве говорить с набитым ртом вежливо? — удивилась Левенез.
— А таращиться на жующих людей разве вежливо? — парировал Ив и быстро обтер губы куском хлеба.
— А, — преспокойно согласилась Левенез. — Тогда продолжим.
И переменила позу, устраиваясь удобнее.
— Как вышло, что здесь за одну ночь вырос каменный замок? – снова спросил Ив.
— Вырос?
— Да, оруженосец, именно вырос. Вчера эти стены были из ткани, а сегодня они оказались каменными. Как такое возможно?
— Разве дважды спрашивать об одном и том же вежливо? — возмутилась Левенез.
— А разве не отвечать на вопросы вежливо? — возразил Ив.
— Ну да, — признала Левенез нехотя.
— Скажи мне правду касательно этого замка, оруженосец, — Ив заговорил с легким нажимом. – Мы заснули в шатре, а проснулись в четырех каменных стенах. Клянусь Господом, который по своему усмотрению возводит и раскалывает горы, мне это не нравится!
— Разве говорить о том великом, который раскалывает горы, сидя на сундуке в одной рубахе, — вежливо? — осведомилась Левенез.
Ив запустил в нее хлебной коркой и крикнул:
— Отвечай, оруженосец!
— Ладно, — сдалась Левенез. — Ты спросил три раза, так что придется мне ответить тебе. Этот замок был здесь всегда, и вчера, и позавчера, и за сто лет до твоего рождения тоже. Но и тканые перегородки находились тут одновременно с каменными стенами. В озере Туманов все существует и так, и не так, как наверху. Вы прошли по следу Вивианы и потому можете дышать водой. Скоро вы научитесь видеть предметы и события так, как видим их мы: одновременно и так, и эдак.
Тут она скорчила ужасную гримасу, так что левый глаз оказался у нее на два пальца выше правого.
— Ты хочешь сказать, здесь все постоянно меняется?
— Я знаю, что хочу сказать! — рассердилась Левенез. – Не надо мне подсказывать. Ты больше не любезный рыцарь, ты – слишком умный рыцарь, а за такое вообще–то отрезают уши. У всего, что существует в озере Туманов, не одно обличье и не одна природа, а сразу несколько. И все эти обличья одинаково прочны и истинны.
Она протянула руку и толкнула каменную стену. И вдруг стена заколыхалась, затрепетала, как будто была сделана из ткани. И в тот же миг свет хлынул в комнату, и Ив понял, что находится в помещении, выгороженном зеленой тканью, а над головой у него нет крыши.
Нан, барахтаясь в одеялах, лежал на голой земле. Кровать исчезла. Левенез тихонько засмеялась. Нан выбрался наконец на волю, затянул завязку на штанах и подбежал к сундуку. Он побыстрее схватил кусок хлеба, бросил на него кусок мяса и начал жевать, захлебываясь слюнями.
— Почему он так ужасно ест? – спросила Левенез.
— Разве это ужасно? – удивился Ив.
Она передернула плечами:
— Мой добрый господин тоже любит большие куски, но у него не течет изо рта и не повисает на подбородке, и кусает он с очень большим достоинством. А его нижняя челюсть двигается так размеренно, что музыканты отсчитывают по ней такт.
— Когда–то твой господин был простым великаном–наемником, — сказал Ив, — и главным его занятием было браниться, пугать людей и убивать их. Он делал это за деньги и с весьма большой охотой, потому что не знал другой жизни. Корриганы украли его, накормили досыта, отучили браниться и приохотили к возвышенным чувствам. Ничего удивительного, если у него перестало течь изо рта, и он ест, не роняя кусков себе в бороду! Устрой этого Нана в добром рыцарском замке, одень его получше и корми как следует, — посмотрим, каков он будет через сто лет.
Левенез долго смотрела то на Ива, то на его спутника, а потом медленно покачала головой.
— Нет, умный рыцарь, теперь ты ошибаешься. Мой господин, может, и был когда–то дурно воспитан, но душа в нем нежная; она–то и подсказывает ему, как себя вести. Твой же человек немножко воспитан – кое–как и самую малость, но душа в нем как обрубок хвоста: сколько ни виляй, ветра не поднимет. А такой человек, сколько его ни одевай, сколько ни потчуй, никогда не перестанет ронять куски себе в бороду.
— Я буду звать тебя сущеглупым оруженосцем, — выслушав ее, сказал Ив.
Левенез наклонила голову набок:
— Еще чего! Почему это?
— Потому что ты воображаешь, будто можешь понять человека. Вот почему ты – сущеглупый.
— Я девушка, значит – сущеглупая, — поправила Левенез.
— Ты оруженосец, — сказал Ив. – И как оруженосец ты – дурак, потому что позволяешь гостю переспорить себя. А вот как девушка ты добрая и красивая. Теперь понимаешь разницу?
— Ты видишь меня одновременно и тем, и другим? – обрадовалась Левенез и даже хлопнула в ладоши. – Началось! Скоро ты станешь совсем настоящим, дорогой сир! Ты станешь таким настоящим, что я как девушка полюблю тебя! Учти, — она подняла палец, — я буду любить тебя только как девушка, потому что как оруженосец я обожаю только моего господина.
— А твой господин обожает Алису де Керморван, — сказал Ив. – И как великан, и как хозяин замка, и как Хунгар, и как человек, — он обожает ее весь, целиком.
— Когда такое случается, — сказала Левенез, став серьезной, — это называют смертельная любовь. От нее корриганы могут заболеть и даже погибнуть. Ни одна из нас на такое не решится.
