Ирка родила от него двух дочек, и теперь её мальцы нянчились с младшими сопливицами. Ирка к детям относилась легко, внимания на них почти не обращала, часто они сидели голодные, а пускалась в гульки со случайными собутыльниками. Пришлось Андрею учиться готовить и кормить детей, хоть и получалось у него плохо. Андрей, хоть частенько вместе выпивали, не оставлял надежды, что жена одумается и будет заботиться о детях. Во время очередной пьянки, когда в доме было не протолкнуться от собутыльников, а дети в очередной раз легли спать голодными, он впервые поскандалил ней. Ирка уперла руки в боки и нагло заявила: «мой дом, кого хочу, того и привечаю, а ты можешь катиться куда хочешь». Она села на колени случайному собутыльнику и дерзко посмотрела на него. Андрей не стерпел, навешал люлей собутыльнику, который так и не понял, за что его отходили. Досталось и Ирке. Она неделю ходила боком, синяя, но крутила ему дули и повторяла: «мой дом, что хочу, то ворочу». Участковый, которому Ирка написала заявление, на первый раз содрал с него штраф и пригрозил, что в следующий раз посадит. Андрей от злости хотел всё бросить и уехать, куда глаза глядят, но сопливицы, когда приходил домой, взбирались к нему на колени и счастливо лепетали: «пяпя, пяпя, пяпя». Слово «мама» в его присутствии они не вспоминали. Мальцы стояли рядом и терли кулачками заплаканные глазки. Он вздохнул и остался, только чаще напивался после работы, но старался готовить и ухаживать за детьми. У Ирки появился новый бзик, она частенько фестивалила и дома её не было по неделям. На просьбы одуматься, небрежно отмахивалась: «теперь твоя очередь сидеть с детьми, я слишком устала». Побои перестали действовать на неё. Андрей был вынужден, чтобы прокормить детей, своих и чужих, работать с утра до ночи. Тяжелые дни складывались в недели, месяцы и годы. Иногда, выпив, Андрей с тоской вспоминал о младшей сестренке Аленушке, порывался съездить и узнать о её судьбе, но, накатив очередную стопку, плакал пьяными слезами и понимал, что никогда больше не увидит младшенькую Аленушку. Возле него стояли дочки, теребили за одежду и жалостливо просили: «пяпя, не пей, пяпя, не пей». Ирка валялась рядом, в умат пьяная, но дочки к ней не шли, а мальцы стояли в сторонке и жалобно смотрели на него. Старшенькая дочка была похожа на Аленку, с синими глазками и русыми волосиками, а младшенькая – на его мать, крепенькая, с блестящими карими глазками и темными вьющимися волосами. Сердце Андрея не выдерживало, он плакал пьяными слезами и божился, что больше не в рот не возьмет. Ни-ко-гда! Пьяному легко давать обещания, до следующего раза, и с тоской думал, когда не выдержит и подожжет этот шалман, что сгорит вместе с ним в очистительном огне. Пока умилительные мордашки дочек его останавливали. С кем они останутся, если не сгорят? Очутятся в детдоме, и их, как Аленушку, будет кто-то насиловать? От бессильной злости он скрежетал зубами. Выход был один, – работать, пока не сдохнет. Кони дохнут от работы, а он сох и превращался в дерево, перевитое мускулами. Его лицо приобрело цвет мореного дуба.
