Димов думал: в силу стечения обстоятельств, именуемых обычно судьбой, эта женщина, что сидит сейчас напротив него и читает книгу, стала для него самым близким человеком на свете. Так по крайней мере считается. Но так ли это? И почему именно — она? При другом стечении обстоятельств могла оказаться другая, и совсем другое лицо было бы ему сегодня знакомо, как собственное. Самый близкий человек на свете? А намного ли лучше знает он ее сегодня, чем знал двадцать лет назад? Он знает ее вкусы и будничные привычки, знает ее тело и ее болезни. А многие ли из тех мыслей, что рождаются под этой растрепанной челкой, развеваемой сейчас ветерком из окна, становятся известны ему? Ведь тайны, охраняемые от близких, самые сокровенные, заговоры против близких — самые коварные, потому что надо заодно обмануть и самого себя. Вот уже две недели что-то терзает ее, а он не знает — что. И имеет ли он право знать? Через полчаса они выйдут из электрички и, как всегда, разойдутся в разные стороны, а вечером он узнает из того, что произошло с ней за день, только то, что она сама захочет рассказать ему. Самый близкий человек на свете? Да, наверное. И все же она для него так же таинственна, как сын Аська.
Вероника не читала, она пыталась читать, — но слова в строчках существовали каждое само по себе и никак не желали складываться в осмысленные фразы. И она в конце концов бросила мучительную борьбу с ними и стала просто делать вид, что читает: смотрела в книгу и время от времени переворачивала страницу. А захлопнуть книгу совсем не могла, потому что тогда надо было разговаривать, и смотреть в глаза сидящему напротив мужу, и лгать: улыбаться, едва удерживаясь от слез отчаяния, и говорить бессмысленные, пустые слова. А все бессмысленное сейчас для нее стало невозможным, кощунственным и отвратительным.
Сегодняшний день… С чего он начался? Она проснулась и поняла, что даже во сне ее не покидала тяжелая, истерзавшая душу мысль. А день казался таким обычным — в окно из сада светило солнце, не по-августовски жаркое, надо было вставать, умываться, делать привычные дела… Надо было дожить до пяти часов сегодняшнего дня. А потом снять телефонную трубку, набрать номер и услышать слова, которые должны были бесповоротно определить, что ее ждет впереди. На свете нет ничего беспощадней определенности. Две недели в полном одиночестве, час за часом приближалась она к этому роковому телефонному звонку. В мире не существовало ничего, кроме предстоящего ей сегодня разговора по телефону, после которого все должно было стать ясным — или жизнь, или смерть. Ее мужа, Андрея.
Две недели назад ей было сказано: «Позвоните в клинику в среду, двенадцатого, после пяти. Не раньше». И она двинулась навстречу этой среде, ее пяти часам, и силы у нее убывали быстрее, чем шло время. А сейчас их не осталось уже почти совсем, и она сама удивлялась, как ей еще удается притворяться и переворачивать время от времени страницу книги.
Он сидел напротив нее. Она, не отрывая глаз от бессмысленно ровных строчек книги, знала, что он смотрит в окно, щурит от яркого солнца близорукие глаза за тщательно протертыми стеклами очков, разглядывает мелькающие мимо березы, ели, дачи, сараи, перелески. На нем выстиранная ее руками белоснежная рубашка, ею выглаженные брюки. Весь он ухожен, отутюжен, обласкан ее руками. Он — дело ее рук, ее забот. Стареет он медленно, время обходится с ним милостиво: с годами добавляет его наружности значительность, неторопливо проводя точные, как завершающие штрихи, морщины на лбу и щеках. Седина пока почти не заметна в его пепельно-русых жестких волосах.
Он никогда полностью не принадлежал ей. Вернее, не хотел принадлежать, ревниво оберегая свое право на безобидные вольности. А она знала о нем все. Или ей казалось, что знала? Но она знала, что в конечном счете он принадлежит ей. И посмеивалась про себя, когда он устраивал небольшие бои за небольшую свободу. И, посмеиваясь, уступала, хотя иногда ее обижала та раздражительная настойчивость, с которой он отстаивал это свое право на мнимую свободу. За двадцать лет он стал самой кровной, самой неотъемлемой ее собственностью, а если б вдруг задумал обрести полную свободу, она пошла бы за него в любой бой, и ее силы оказались бы неисчерпаемы. И он в конце концов с благодарностью и облегчением принял бы обратно из рук счастливой победительницы несуществующую и удобную свободу. И вот случилось так, что все могло кончиться…
Под днищем вагона суматошно, словно в паническом бегстве, бились стальные колеса, вагон был наполнен стуком, подвыванием электродвигателя, стертыми голосами людей, острым и душным запахом распаренных тел и дезинфекции. Бессмысленные обрывки фраз лезли в уши — мимолетные откровения, шуточки, шелестящий вздох скорби. Слова, слова! О жизни, о болезнях, о футболе и хлебе насущном, об утехах любви, о водке, о телевизионных передачах…
