Нет, не простенькое это дело, потому что в суде не может быть простеньких дел. И в каждом приходится пройти сквозь нелегкие сомнения.
Свидетель Думбадзе, в отличие от Маниной, был взволнован. Он снял свою большую толстую кепку и тоже, как и Манина, неотрывно уставился на судью, но в его карих, ласково-печальных глазах было заметно напряжение. На вид ему было лет двадцать семь — двадцать восемь. И опять, как час назад в кафе-«стекляшке», Димов отметил какую-то особую утонченность его облика: широко распахнутые, сильные и вместе с тем лишенные тяжести плечи под ладным, из легкой ткани пиджаком, тонкая, но мускулистая шея. Лицо матовое, без всякого намека на румянец, и все равно это было лицо здорового человека. Хрупкость и сила одновременно сочетались в нем.
Может, сейчас что-то выяснится, с надеждой подумал Димов.
Чудинов, как и полагалось, начал допрос Думбадзе с анкеты: фамилия, имя, отчество…
— Под судом были?
— Ни в коем случае! — самолюбиво вспыхнув, сказал Думбадзе. Ноздри его аккуратного носа разгневанно вздрогнули. — Я аспирант Первого медицинского института. Врач.
Чудинов не обратил никакого внимания на вспышку гнева Думбадзе, сказал:
— Значит, под судом не были… Подсудимого знаете?
— Бэ-зу-слов-но. Много лет.
— Сколько?
— Семь, точнее — почти восемь. Я жил у него, когда еще студентом был. Снимал угол.
— Почему не поселились в общежитии?
— В общежитии шумно, у него спокойно. Он тихий человек. И потом — я в первый год в Москве от морозов очень мучился. На улице все бегут, изо рта — пар, из носа — пар, кажется, из ушей тоже пар. Лицо горит, руки-ноги деревянные, ды-ышать нечем. — Думбадзе даже зябко повел плечами, вспоминая ту свою давнюю зиму в Москве. — А Михеил рядом с главным корпусом живет, на Пироговке. Правда, все равно по всей Москве бегать приходилось: клиники, кафедры в разных концах. Но ничего. Я потом, после окончания института, два года в Красноярском крае работал. Суровый Север называется, бла-го-сло-вен-ный край. — Думбадзе неожиданно улыбнулся, весело и насмешливо. — Совсем привык. Но все равно сейчас опять у Михеила живу. По старой памяти.
— Вам известно, в чем его обвиняют?
— Когда милиция пришла, я был дома. Хотя то, что искали, сразу нашли, все равно все в комнате перерыли. Про-фес-си-о-наль-но работали. — Думбадзе опять усмехнулся. — Мой чемодан тоже почему-то обыскали. Я потом заявил протест, прокурору… Они сказали, что Михеил якобы часы украл. И следователь потом сказал то же самое.
Думбадзе говорил свободно, в речи его почти не слышалось акцента, — сказались, наверное, годы учебы в Москве и работы на «благословенном Севере». Непривычной была только его манера растягивать, как бы веско подчеркивать, отдельные слова.
— Вы эти часы видели? — спросил Чудинов.
— Бэ-зу-слов-но.
— Он вам говорил, откуда они у него?
— Сказал, что его их просили починить. Он без дела никогда не сидел. Все время что-то чинил, делал. Соседям. Знакомым.
— Значит, часы были неисправны, когда он их принес?
— Бэ-зу-слов-но.
— Откуда вы знаете, что они действительно были неисправны? Только со слов подсудимого или сами могли в этом убедиться?
— Он их сразу разобрал, когда принес. И потом целый месяц с ними мучился. Ночью иногда проснусь — он сидит. Лампу завесит газетой, чтобы мне не мешала, и что-то с ними делает. Я ему сто раз говорил: «Выкинь, Михеил, эти проклятые часы! Извелся совсем с ними». А он говорил: «Все равно, Георгий, они у меня затикают. Будут жить!» И добился своего.
И Думбадзе тоже говорил правду. Горячность его убеждала не меньше, чем бесстрастное спокойствие Маниной…
Правда Думбадзе неоспоримо подкрепляла показания Пастухова. А как же тогда Манина? Димов посмотрел на нее. Она сидела, все так же выпрямившись, держа руки на коленях. И внимательно слушала Думбадзе. И лицо ее было уже не бесстрастным, а настороженным и злым.
— А когда часы пошли, — сказал Думбадзе, — у нас праздник получился. Михеил совсем как ребенок стал. Все стрелки переводил, слушал, как они бьют. Мы с ним распили бутылку «Цинандали» в тот день.
Думбадзе уже совсем успокоился, голос его звучал мягко, доверительно, словно он не показания в суде давал, а рассказывал друзьям за стаканчиком вина про то, что и как было. Но, кажется, именно это и не понравилось Чудинову.
— Не отклоняйтесь от главного, свидетель, — сухо сказал он. — Все эти подробности про морозы и «Цинандали» нам не нужны.
У Думбадзе опять разгневанно дрогнули ноздри.
— Вы спра-ши-ва-ете, я от-ве-чаю, — сказал он. — А что мне, только «да» и «нет» говорить?
— И в пререкания с судом вступать не разрешается, — строго сказал Чудинов. — Здесь вопросы задаем мы, а вы отвечаете. А про подробности я вам вот что скажу: может, Пастухов и радовался, я про это ничего не знаю, только часы-то все равно были краденые. Он их украл. И признался.
— Ни в коем случае! — сказал Думбадзе. — Не украл! Взял! Его характер — это не присвоить, а отдать. Свое отдать. Если б часы были исправны, он их никогда не взял бы. Жизнью клянусь!
— Поспокойней, свидетель, — сказал Чудинов. — Манина! Подойдите сюда!
