Однажды они сидели с Олей на Тверском бульваре и с удовольствием дымили сигаретами. Возле их скамейки остановилась пожилая женщина с хмурым, каменным лицом, в мужском плаще и в очках в металлической оправе, сказала Димову: «Зачем вы разрешаете дочке курить?» Сказала это, отлично понимая, что перед ней вовсе не отец с дочерью. Но Димов не растерялся, ответил: «А разве они, нынешние, слушают родителей? Сто раз ей говорил! Никакого впечатления!.. Слышишь, Оленька, что взрослая тетя говорит?» Женщина ушла разочарованная. «Вот дрянь, — сказала ей вслед Оля. — Старое, злобное чучело». — «Не такое уж старое, — сказал Димов. — Всего лет на пять старше меня». — «Ну, хорошо, хорошо, — сказала Оля, и в голосе ее послышались близкие слезы. — Меня можно унижать, я ведь еще глупый щенок и не заслуживаю уважения». У нее действительно выступили на глазах слезы. «Ничего не поделаешь, — сказал ей тогда Димов. — Наша с тобой любовь ни у кого не может вызвать сочувствия. Только осуждение. И, наверное, справедливое». — «Ты дурак и мальчишка, — сказала Оля. — Ты для меня самый молодой». Эти слова она сказала ласково. А потом помолчала и добавила неожиданно зло: «А постареешь, когда я тебя брошу. Сразу на двадцать три года!»
Бывали минуты и часы, когда время действительно возвращалось вспять. Но чаще именно рядом с Олей Димов отчетливо и с болью чувствовал эти свои «под пятьдесят». Под беглыми и в общем-то равнодушными взглядами прохожих он ощущал морщины на своем лице, и ему мерещилось в этих чужих взглядах осуждение. И юная красота Оли порой начинала тяготить его, и он начинал думать о том, что Оля в конце концов не принесет ему ничего, кроме боли и горя…
Когда в первый вечер знакомства на вопрос Димова: «Сколько вам лет?» — Оля ответила: «Двадцать три», он твердо решил, что этот первый день их знакомства будет и последним.
Было начало марта, но вечер выдался удивительно морозным и снежным. Они стояли в темном, заваленном сугробами дворе Олиного пятиэтажного блочного дома в чужом для Димова районе Измайлова. Оля заметила его смятение и слегка усмехнулась.
Знакомство это было случайным — на суматошной, бессмысленной, полухолостяцкой вечеринке у старого школьного друга. Как и почему там оказалась Оля, Димов не знал. Она была значительно моложе всех собравшихся. Они сидели напротив друг друга, но не сказали за весь вечер и двух слов. А получилось так, что когда вечеринка кончилась, они вышли вместе.
Он твердо решил, что этот вечер будет первым и последним, но Оля рассудила по-своему и через три дня сама позвонила ему. И вот уже шло второе их совместное лето, и через три месяца Оле должно было исполниться двадцать пять.
Тогда на вечеринке было выпито много, но Димов вообще хмелел туго. Оля отказалась от такси, и они почти два часа шли через морозный не по-мартовски город, и когда добрались до Измайлова, оба изрядно замерзли. Но Оля стояла около своего подъезда, нахохлившись, спрятав подбородок в меховой воротник, и, кажется, не торопилась уходить. А Димов с тоской думал о том, что еще надо будет на этих ледяных ночных улицах искать такси, а потом нудно врать Веронике, почему он задержался и где провел вечер. И чтобы все было ясно с самого начала, он сказал Оле: «А мне этой осенью будет сорок семь». Ему было лестно, что из всей разношерстной компании эта красивая, очень красивая девушка выбрала в провожатые именно его. Но вечер был уже позади, прогулка по ледяному городу кончилась, и пора было думать о доме. Они попрощаются, Оля шагнет в свой тускло освещенный подъезд и исчезнет… «Что ж, — сказал тогда Димов грубовато, — до свидания, Оля, и спокойной ночи. Идите. А то сейчас спустится ваш папа и переломает мне ноги. И это будет справедливо, — наверное, он не старше меня». — «Ему шестьдесят семь, — просто сказала Оля. — Я поздний ребенок».
