В мирной жизни пиротехник — специалист по праздничным фейерверкам. В армии, судя по количеству орденов у Кравцова, это было нечто совсем другое. «Насколько я понимаю, — сказал ему как-то Димов, — вы коллега Роберта Джордана из романа Хемингуэя «По ком звонит колокол». Кравцов кивнул, застенчиво улыбнувшись. Уют и спокойствие исходили от этого человека. И Димова тянуло к нему — на просторную веранду, обсаженную кустами сирени, тянуло к тихому, обстоятельному разговору — ни о чем и о многом. И Кравцов всегда радовался приходу Димова. Он сразу же приносил грохочущую коробку с шахматами, ставил на стол бутылку коньяка или ликера и две маленьких рюмки. Эта бутылка тоже была скорее для ритуала — за вечер они выпивали по одной-две рюмки, хотя случалось иногда, что их заносило, как это было недавно, когда заботливый Кравцов, боясь за семейное спокойствие Димова, предлагал ему пожевать газету.
Димов как-то сказал Кравцову: «Мы с вами живем рядом уже восемь лет. Выходит, что мы друзья с солидным стажем». — «Да, — вздохнув, согласился Кравцов. — Друзья на теплое, летнее время». Зимой в Москве они почему-то никогда не встречались и не перезванивались. «Ну, мы хоть летом видимся чуть не каждый день, — сказал Димов. — А с московскими друзьями встречаешься раз в год на семейных праздниках или — что теперь случается, увы, все чаще — на похоронах общих знакомых. «Как жизнь?» — «Сносно». — «Звони». — «Позвоню в начале той недели». Проходит начало недели, неделя, месяц, полгода… «Привет! Черт тебя знает, когда ты успел полысеть! Где твоя шевелюра?» — «А ее уже лет пять как нет». Вот так. Голоса друзей в телефонном варианте уже знакомы лучше, чем их внешний облик. Одно утешительно: если что случится, если понадобятся, — приедут, примчатся, может, не все сразу, но помогут, выручат. Этой мыслью и живешь». Кравцов не ответил, надолго погрузился в размышления над шахматной доской. Он явно проигрывал. Потом, так и не сделав хода, сказал: «Вы правы… Гениальное изобретение человечества — телефон. Изобретался, чтобы приблизить людей друг к другу, свести на нет отдаляющие их расстояния. А получилось наоборот: друзья все сразу вдруг уместились в пластмассовой коробке телефона. Страшновато…» В тот вечер шел дождь, по-летнему теплый, щедрый. Струи его остро блестели в электрическом свете, он казался искусственным и был обильным, как в кино. Димов всегда удивлялся щедрости, с которой режиссеры и операторы льют на актеров воду, изображая в своих фильмах дожди. «А телевизор? — продолжая тогда разговор, сказал Димов. — Тоже гениально придумано и с той же целью: приблизить. А получилось наоборот. Теперь для того, чтобы стать образованным человеком, ходить за книгами в библиотеку не обязательно, путешествовать по миру не надо и даже разговаривать с людьми тоже не обязательно. Сиди себе в домашних тапочках у ящика в полном одиночестве или рядом с усталой после работы женой. И тебе покажут, как танцуют на Ямайке, расскажут о протонах и электронах, растолкуют смысл какого-нибудь нового юридического закона, покажут хирургов, сделавших уникальную операцию. Ты увидишь брачные танцы змей, а в передаче «Здоровье» тебя, волнуясь, как родного, призовут не прыгать головой в незнакомые водоемы. Обо всем тебе расскажут, все тебе покажут. Сиди себе один дома и попивай чаек…» Обильный, кинематографический дождь с трех сторон плотно занавешивал веранду. Кравцов слушал, в раздумье вскинув над доской сильную, тонкую руку, а потом, хмыкнув, решительно сделал ход, насколько помнится, самый неудачный из всех возможных…
Вот так просиживали они часами, склонившись над доской и перебрасываясь редкими словами, и беседа их бывала непринужденной и раскованной. Спорили они редко. Как-то еще в самом начале знакомства Димов сказал: «Истина действительно рождается в споре. Но только открывает ее обычно некто третий, молча слушающий. А спорщики, как правило, никогда и ни в чем не могут убедить друг друга». И теперь, если у них изредка и завязывался спор, кто-нибудь из них в конце концов говорил: «Оставим истину третьему». И им обоим бывало хорошо сидеть на тихой веранде, передвигать по клетчатой доске деревянные фигурки, делясь неожиданными мыслями и ничего не навязывая друг другу. И в эти минуты Димов ощущал, что доверительным может быть не только разговор, но и молчание…
Стоя в конце дачной просеки около глупой белой козы и раздумывая, что ему делать, Димов с тоской понял, что не может сейчас идти домой. Невозможно было появиться на веранде дачи, сесть за стол на свое привычное место и оказаться под взглядами Вероники, Анисима, тещи. Надо было, чтобы хоть немного утихла боль в душе и появились силы как-то скрыть ее. И Димов свернул к даче Кравцова.
