Рита посмотрела на него с откровенным пренебрежением. Ее круглое, красновато-кирпичное от загара лицо с блестящими скулами и маленьким острым подбородком снова стало самоуверенно-жестким, непроницаемым. И Анисим опять, как утром, у реки, подумал, что они с Ритой — словно из разного племени. И никогда им не понять друг друга.
— А что мне, за тебя, что ли, замуж выходить? — сказала Рита. — Ладно. Вставай. Поехали. Пора мне.
Она пошла к велосипеду. Выкатила его на дорожку, наклонив, присела на раму.
— Ты ведь хотела пешком, — сказал Анисим.
— Я уже отдохнула. А так быстрей.
И опять Рита была в кольце его рук, близко от него, и он чувствовал плечом ее горячую спину. Но радость ушла. И запах костра, исходивший от ее волос, стал горек, неприятен и враждебен. И запоздалый гнев снова начал закипать в нем, возвращаться к нему. Он увидел Сергея Петровича, сидящего пухлым задом на голых розовых пятках, и почувствовал его лицо под костяшками сжатых в кулак пальцев, и вспомнил, как тот валялся потом на земле и ошалело мотал головой…
Коза в конце просеки при приближении велосипеда шарахнулась в сторону, натянула веревку, посмотрела на Анисима и Риту желтыми, загадочными в погустевших сумерках глазами.
— У-у-у, чучело рогатое! — зло сказала Рита.
Велосипед подскочил на колдобине, и Рита охнула.
— Эй, тише ты! Разогнался!
Прозвучали эти слова грубо. И Анисим уловил в голосе Риты те же самые, новые для него хозяйские нотки, что насторожили его, когда она разговаривала в лесу с Сергеем Петровичем.
— Езжай к своему дому, — распорядилась Рита. — А дальше я одна пойду.
— Почему? Ведь далеко. Я довезу.
— Не надо. Тебе нельзя сейчас моей матери на глаза попадаться. У тебя вообще вид дикий. Сколько в тебе, метра два? А теперь этот фонарь под глазом… Приедешь домой — погляди на себя в зеркало. Ни одна мамочка не обрадуется, увидев такого возле своей дочки.
— Мне все равно, что обо мне подумает твоя мать, — с раздражением и обидой сказал Анисим.
— А мне не все равно, — сказала Рита. — Крути к себе.
Анисиму вдруг показалось, что Рита насмехается над ним. Ее щека была совсем близко от его щеки, волосы щекотали ему ухо, горячая спина приникла к его плечу. Он вдыхал прогорклый запах костра и запах вина, и уже не только эти запахи, но и сама Рита — щекотное прикосновение ее волос и даже самое тепло ее тела — стала враждебна ему. И Анисиму вдруг захотелось остановить велосипед и немедленно грубо ссадить Риту. Но вместо этого он продолжал крутить педали и ехал, как приказала ему Рита, к своему дому.
Осторожно, чтобы не тряхнуть Риту, он переехал через пологую канаву и свернул на свою просеку. Они проехали еще немного, и Рита приказала:
— Остановись.
Она соскользнула с рамы велосипеда.
— Ты мне нравишься, а не он, — неожиданно сказала она. И довольно засмеялась. Голос ее был ласковым и обволакивающим. — Но у меня сомнения. Ты еще маленький, хотя в тебе два метра. А я взрослая. Зато две недельки до осени — наши… Завтра в семь приходи на канал.
— А как же с твоим замужеством? — растерянно спросил Анисим.
— Останусь пока незамужняя. Маменькиной дочкой, — беспечно сказала Рита. — Ладно, завтра жду. А сейчас я побегу. Дядя с теткой, наверное, по третьей чашке чая пьют. Жуткое дело, что мне мать устроит.
Димова связывали с полковником Кравцовым длительные, но странные отношения.
Димову нравился полковник: узкоплечий, худой человек, интеллигентный и благожелательный, с тихим голосом и печальными карими глазами…
К шахматам Димов был равнодушен и играл плохо. Но шахматы были страстью Кравцова, хотя и он играл не намного лучше Димова. И так уж получилось, что, встречаясь, они всегда садились за шахматную доску.
Кравцов подолгу размышлял над каждым ходом, изнывал от самолюбивых сомнений, волновался, а Димов, сидя на веранде кравцовской дачи, думал обычно о своем и делал чаще всего первые приходящие в голову ходы, чем приводил не очень искушенного Кравцова в смятение, потому что полковнику за каждым ходом Димова мнился хитрый замысел и он подолгу и безуспешно пытался его разгадать.
Они играли часами и обменивались редкими фразами и все-таки успевали поговорить о многом, а шахматы в общем-то были чисто ритуальным действом.
Военная профессия у Кравцова была пиротехник. Во время войны он взрывал, после войны предотвращал взрывы, и война для него продлилась еще на несколько лет. Он уже давно был в отставке. Но однажды Димов видел его в мундире. Узкая, не полковничья грудь Кравцова была вся увешана орденами и медалями.
