В зале было по-прежнему очень тихо. Дик смотрел на Светлану Николаевну с нескрываемой злобой. Ничего, пусть злится себе на здоровье. Сделка не состоится. Похрустят у него косточки, и перестанет мерить людей на свой аршин.
— Суд, совещаясь на месте, определил: удовлетворить ходатайство защиты и допросить свидетелей Рябова, Карнаухова и Голынко, — объявил Григорьев.
Зеленский скрипнул своим стулом. Осторожно положил на стол авторучку. Светлана Николаевна не удержалась, шепнула ему:
— Что же вы, Викентий Леонидович?
Это уже почти победа! Остальное — дело профессии: уличить человека, по недомыслию осмелившегося выступить перед судом с ложными показаниями. И Милославская поможет. Она не Зеленский, и смелости ей не занимать.
— Вызовите свидетеля Рябова, — распорядился Григорьев.
Уже знакомый залу парень в нейлоновой рубашке и синих джинсах, простроченных красной ниткой, вошел в зал и поднялся по лесенке на сцену. Робел он еще больше, чем на предыдущем допросе.
— Рябов? — спросил Григорьев.
— Да.
— Вы давали показания суду в субботу? Так ведь?
— Да.
Григорьев внимательно оглядел красное от жары и волнения лицо паренька, его светлый чубчик над крутым лбом. Спросил:
— Правду говорили?
— Правду.
— Громче, не слышу.
— Правду.
— Хорошо… Теперь вот товарищ адвокат хочет задать вам еще несколько вопросов… Суд напоминает, что вами дана расписка об ответственности за дачу ложных показаний. Помните?.. Можете, товарищ адвокат, ставить вопросы.
Паренек посмотрел на Светлану Николаевну с нескрываемым страхом.
— На прошлом допросе в субботу, — сказала Светлана Николаевна, — вы показали суду, что впервые познакомились вот с этими четырьмя обвиняемыми, когда задержали их в ресторане «Метрополь», и что было это двадцать восьмого октября прошлого года? Так ведь?
— Да.
— Вы точно помните, что это было двадцать восьмого, а не двадцать шестого или, например, двадцать девятого?
— Точно… двадцать восьмого.
— А почему вы так хорошо запомнили это число, ведь прошло столько времени?
Парень молчал, опустив голову, свесив мокрый от жары чуб.
— Ну, ладно, — подождав, сказала Светлана Николаевна. — Давайте попробуем подробно вспомнить весь этот день. Может, до этого у вас было что-нибудь такое, что заставило вас его запомнить? Вы, кажется, в тот раз говорили, что до дежурства заходили в ГУМ?
Парень сразу ожил.
— Конечно, — обрадовался он. — Точно.
— Ну и что вы там делали?
— Транзистор купил. «Алмаз»… Точно… А потом пошел на дежурство… Там гарантия на год. Я еще в паспорте проверил, какая дата поставлена. Двадцать восьмое октября. Потому и запомнил.
— Понятно, — сказала Светлана Николаевна. — Значит, правильно я вас поняла: двадцать восьмого октября прошлого года вы зашли в ГУМ, купили транзисторный приемник, потом пошли на дежурство и вечером участвовали в задержании подсудимых Петрова, Кокорева, Баркова и Викторова?
— Так. Точно.
— Теперь объясните мне следующее. — Светлана Николаевна вытащила из сумочки голубую записную книжечку, развернула ее. — Тут у меня календарь за прошлый год, и по нему получается, что двадцать восьмого октября был четверг. А в прошлом году по четвергам ГУМ не работал. И именно двадцать восьмого октября тоже не работал. Так мне ответили на мой запрос по телефону.
Зал, хранивший до этого напряженное молчание, взорвался сразу сотнями негодующих голосов. Кто-то затопал ногами, засвистел. Разобрать отдельные слова в этом гвалте было невозможно. Но было нетрудно понять, что средоточием гневных этих выкриков, свиста и топота был чубатый паренек, беспомощно опустивший голову и свесивший по швам руки с большими красными кистями. Происходило именно то, против чего предостерегал Зеленский: в глазах зала подсудимые и обвинители готовы были, казалось, обменяться местами. Старик как ни в чем не бывало продолжал исписывать свои длинные листы большими корявыми буквами.
Дальнейшее уже полностью зависело от Григорьева.
Григорьев поднял руку ладонью вперед. Зал продолжал шуметь. Полминуты, минуту. Григорьев сидел с поднятой рукой. И крики стихли. Так же сразу, как начались. И тогда Григорьев сказал негромко:
— Вот что, Рябов. Ты учти: даже самая маленькая неправда, какой бы она полезной ни казалась, не может принести пользы правосудию, а только вред… Сам будешь говорить правду или помочь вопросами?
— Сам, — тихо сказал Рябов.
— Вот и хорошо. Рассказывай. Можешь нескладно, мы поймем.
Парень поднял голову и вздохнул.
Зал ждал в полном молчании. Конечно, он еще не раз будет взрываться криками, пока закончится этот процесс. Но пока все сидели молча.
— Я их раньше никогда не видел, — сказал Рябов. И эти его слова зал встретил молчанием. Человек говорил правду, чистейшую, святую. А ее не освистывают. Выслушивают. Так вот, со вниманием.
Это молчание зала было победой Григорьева. «И моей», — подумала Светлана Николаевна.
— Ну вот и готово, — сказал Феликс и зажег свечи.
Свечи были желтые и красные, в металлических польских подсвечниках.
