Мама украдкой вытерла глаза. Только сейчас Лиза заметила, как сильно она вымоталась и постарела. Несчастье, случившееся в день рождения, одним махом съело десять лет жизни, не меньше: запавшие щеки, потухший взгляд и всклокоченные седые волосы, — все эти дни она не притрагивалась к расческе, и, скорее всего, почти не ела.
Вот только для жалости совсем не осталось места, — в груди образовалась глубокая черная дыра: все чувства которые были, выскочили из нее, и улетели в небо. Может, так даже лучше? Может, так проще пережить то, что сейчас происходит? Во всяком случае, можно притвориться и выбрать из двух зол меньшее. Хотя бы попытаться выбрать, и частично исправить. Ведь она, в отличие от многих, до сих пор верит в волшебство…
Мама продолжала говорить, мерным, убаюкивающим голосом, и обрывки фраз долетали издалека, наполовину растеряв смысл: «смирение и покаяние», «вера в Бога», «надежда на лучшее», «тебе обязательно помогут, если покаешься… ты ведь покаешься, да? Ты ведь сделаешь это ради меня»?
Единственное, что Лиза чувствовала, это как застряло в горле картофельное пюре и не хотело продвигаться дальше.
— Что же это я заболталась… тебе давно перевернуться надо!
Мама в очередной раз кинулась к кровати и отвернула тонкое покрывало, — что-то мягкое шаркнуло под ладонями, и она смущенно улыбнулась:
— Это я на всякий случай подложила, так, на пару недель всего. Уверена, что совсем скоро ты встанешь на ноги, и всё будет как прежде.
Холодок пробежал по позвоночнику от мысли, что под задницей ни что иное, как пеленка для лежачих больных. А что, если она грязная?!
Мамины руки со знанием дела похлопывали по спине, разминали бедра и бок. Застоявшаяся кровь быстро разгонялась по телу. Не было ничего. Ни единого шанса встать и прекратить это безумие.
Когда мысли доросли до убийственной точки, в прихожей слишком громко хлопнула дверь, и в комнату вошла она. Жизнерадостная, с коробкой, доверху набитой каким-то тряпьем, сестра обвела блестящими глазами комнату и простодушно улыбнулась:
— А вот и я. Купила почти всё по списку, как планировалось: подстилки, мази, крем для рук, шампунь специальный… вот только Sеni с цинком не нашлось, разобрали. Никогда бы не подумала, что лежачих так много. Ой! Ты пришла в себя…
Кристина осеклась, наконец, увидев Лизу: по лицу пробежала едва заметная тень, и тут же исчезла.
Окружающее завертелось с бешеной скоростью — перед глазами выстроился хоровод из фигурок прошлого: маленькие человечки-символы держались за руки и насмешливо растягивали рты, выпячивая вперед челюсти с ровными блестящими зубами. Даже сейчас, все они указывали пальцами, издевались и злорадствовали горю. Горю, которое заслужила не она, а гордячка, стоящая с вытянутым от растерянности лицом. Лиза всхлипнула.
Её лицо… оно выглядело еще прекраснее, чем обычно. Гладкое, чуть розоватое, не отогревшееся с улицы. И только над губой виднелась маленькая точка, умело замаскированная тональным кремом и пудрой. Крохотная ссадина, нелепое напоминание о кошмарных днях, совсем недавно проведенных в мучениях и затворничестве. Эта ссадина исчезнет навсегда уже через несколько дней, а сейчас… сейчас она служила изощренным наказанием.
— Лиззи… я так рада, что ты пришла в себя. — Кристи приблизилась к кровати и почти решилась, чтобы взять безжизненную ладонь в руки. В последний момент в глазах промелькнул испуг и, чтобы скрыть смущение, она обратилась к матери:
— Ты, наверное, устала? Иди, полежи, а я посижу здесь. Не волнуйся, если что, позову.
Мама молча кивнула и, шаркая ногами вышла из спальни. И снова шаги эхом отдались в пустой голове.
— Когда я приехала, ты была уже в больнице. Мама лежала на диване белая, как стенка, а Кирилл уехал собирать вещи и документы, чтобы оформить тебя в палату. Только потом мы опомнились: какая палата? Нельзя же, вот так взять, и бросить родную сестру в чужом месте, среди безнадежно больных людей!
Крис трагично замолчала и потерла переносицу дрожащими пальцами. Нежно-розовый лак блеснул на длинных, аккуратно подпиленных ногтях. Лиза скривила рот — омерзение от вида холеной сестры становилось невыносимым. Её лицо, плечи, грудь, — всё вызывало жгучую ненависть.
Слишком быстро она превратилась в прежнюю себя: жестокую и эгоистичную, уверенную в том, что мир снова пал к её ногам.
— Ну, перестань, не надо плакать. Иначе вернётся мама, а ей нужно немного поспать. Мне пришлось выйти на работу, и все эти дни она находилась возле тебя, переживала. Ты ведь должна понимать, что для меня значит работа. Тем более, сейчас. Я и так столько времени потеряла зря. — Она бережно дотронулась до лба и вздохнула:
