Как бабушка голосила два года назад, летом, когда мы поехали в Урюпинск к её сестре, и там со мной приключился аппендицит! «Не-ет, только не этот хирург - он зарезал моего зятя! Уберите его отсюда! Найдите, приведите моей внученьке другого доктора!» - истошно кричала бабушка. Толстый хирург от её обвинений весь взмок, молчал и топтался рядом с дурацким видом. У меня, лежащей на каталке, уже подвезённой к самому операционному отделению, в ушах звенело от воплей. Бабушку выпроваживали, оттаскивали от меня, а я её утешала: «Бабуля, не волнуйся! Меня он не зарежет. Путь только попробует! Аппендицит в Советском Союзе - лёгкая операция»...
Бабушка позже призналась мне, что вообще боится операций, любых. А тут - ущемлённая грыжа, которую, по словам мамы, даже оперировать бесполезно.
- Дойти до машины сможете? - неожиданно участливо спрашивает большой грузный фельдшер, наклонившись к бабушке. - В вашем доме нет лифта, а на лестнице с носилками не развернуться.
Бабушка, собрав всю свою волю, охая и причитая, бодрым шагом спускается по лестнице в сопровождении двоих медиков и меня. Её сажают в машину и увозят. Была бабушка - и нет. Словно и не приезжала...
Я остаюсь ждать маму. Возвращаюсь в квартиру и мечусь по комнатам, выглядываю то в одно окно, то в другое: когда же подойдёт троллейбус, из которого выйдет мама?
Она приезжает довольно быстро - если верить часам, хотя мне кажется, что мама добиралась до дома вечность.
- Ну что? - восклицает мама с порога. - Куда её повезли?
Я называю больницу - записала на бумажке, чтобы не забыть.
- Что с бабушкой? - кричит мама, будто я нахожусь не рядом, а в комнате за стенкой. - Как она?
- Врач сказал - ущемление грыжи. Нужна операция...
И, не выдержав, всхлипываю:
- Бабушка сказала, что ей умирать не хочется...
- Немедленно прекрати, - жёстко говорит мама. - Едем в больницу.
По дороге к нам присоединяется Виталик. Когда он появился - ждал внизу в метро, подсел к нам уже в трамвае или, может, дежурил у больницы? Я уже едва воспринимаю происходящее, иду, еле переставляя ноги.
Огромный холл, где мы остаёмся ждать с мамой, расплывается, лампы над головой то приближаются, то удаляются. Виталик ушёл в справочное бюро. Мы ведь даже отделения не знаем... Мама что-то говорит. Возможно, вспомнила, что я очевидец ужасных событий, и решила приободрить. Но у неё это плохо получается, и она снова сердится:
- Не сиди с похоронным лицом! Сейчас не ты персона номер один. Бабушке гораздо хуже, а ты себя жалеешь.
Действительно, что это со мной? Разве не я бросала вызов «массе» -нашему 9 «В», не я прицеплялась к товарному поезду, не я ходила по самому краешку крыши, перелезая через перила? А в последнее время постоянно реву .
Но слишком много навалилось на мои плечи. Полудохлый котёнок, бабушка с ущемлением грыжи, непонятная болезнь, о которой даже думать страшно.
Наконец, появляется Виталик. У него рот до ушей.
- Прасковья Фёдоровна в первом хирургическом отделении, - говорит он. - Ей вправили грыжу. Всё хорошо. На сегодня посещения закончены, но завтра сможем её навестить.
Я успеваю понять: бабушка спасена! И меня тут же утягивает в вязкую воронку.
Мама счастливо улыбается. Я с механической улыбкой пытаюсь подняться, но ноги меня больше не слушаются.
Всё развивается быстро. Я ещё кое-как передвигаюсь, но в школу уже не хожу. Вместо школы мы с мамой отправляемся в районный кожно-венерологический диспансер.
Толстая врачиха, осмотрев мои ноги (на которые я сама стараюсь не глядеть), принимается листать медицинский справочник. Она листает его долго, что-то бормочет, потом изрекает:
- Налицо гнойничковое заболевание. Пропейте антибиотики.
Врачиха назначает мне бордово-красный несмываемый фукорцин и вонючую мазь Вишневского, а также гору пилюль. Мы с мамой покупаем всё это в аптеке. Я стою, переминаясь с ноги на ногу, как будто хочу писать. В мои голени тычутся иглы, они поддевают и безжалостно сдирают верхний вздувшийся слой кожи. Я какое-то время терплю, потом начинаю тихонечко мычать.
- Потерпи, - говорит мама. - Подлечишься, и всё пройдет.
- Хорошо бы, - вздыхаю я. - А то у меня через две недели собеседование в новой школе!
- Ты справишься, - говорит мама убеждённо.
Я жду, что она, как всегда, добавит: «Мы ведь столько в тебя вложили!» Но мама не продолжает.
Спустя сутки я просыпаюсь среди ночи, перемазанная мазью Вишневского, от которой на бинтах проступили жирные жёлтые пятна. Простыня и пододеяльник изгажены, в комнате стоит непереносимый дегтярный запах. Но не духота, не смрад разбудили меня, а дергающая боль, терпеть которую уже невозможно. Я мычу всё громче и громче, и, наконец, почти вою в голос. Уже ясно: лечение не помогает, со мной стряслась серьёзная беда.
Прибегают напуганная мама и ничего не понимающий Виталик. Его мы решили не посвящать в мои проблемы. Пытались «справиться своими силами», как выразилась мама. Сейчас она с тревогой смотрит на него, потом на меня, и, наконец, говорит:
- Виталий, у Таньки какая-то сыпь.
- Покажите, - требует Виталик.
