Мама разматывает бинт, дёргает за полоску марли, присохшей к самой большой ране. Мы кричим одновременно: я - от боли, Виталик - от ужаса. Не отрываясь, он смотрит на мою ногу, и я тоже смотрю на ногу - и вижу, наконец, то, что видит Виталик, что увидел бы любой нормальный человек: без самообмана, без «страусизма», как говорит мама. Вижу огромную кровоточащую рану с припухлым ободком, почти размером с ватрушку, из нутра которой сочится вязкая жидкость. Таких ран у меня несколько.
- Лида, - нарушает Виталик страшную тишину, образовавшуюся после того, как прозвучали два вопля, - это же ЧП! Ты понимаешь? Это ЧП! - повторяет он всё громче и громче, и, наконец, кричит: - Где ты была? Чем ты думала?
И мама, которой передались его ужас и отчаяние, кричит ему в ответ:
- Что же делать? Что делать?
- Вызывай неотложку, - командует Виталик.
Мама подчиняется.
Уже полчаса спустя в моей комнате хозяйничает врач. Это коротко стриженая, спокойная, очень собранная женщина.
- Как давно появились эти язвы? - спрашивает она. И меня передёргивает от страшного, но точного слова.
Виталик и мама вопросительно поворачиваются ко мне.
- Две... три недели, - говорю, быстро подсчитав в уме. - Меня комары покусали на болоте. Укусы сильно чесались...
- И такой быстрый процесс? Чем-нибудь болели до этого?
- Пневмония, - отвечает мама. - Лечили антибиотиками. Как вы думаете, антибиотики могли спровоцировать?..
- Послушайте, я не дерматолог и не аллерголог. Отвезу девочку в стационар. Только позвоню мужу. Он тоже работает на нашей станции, но в другую смену.
Через открытую дверь, сквозь мамины бормотания, я слышу всё, что врач говорит по телефону:
- Семён, у меня тут девочка, за три недели расцвели язвы на ногах. До восьми сантиметров в диаметре. Говорит, на болоте покусали комары. Перенесла пневмонию... лечили антибиотиками...
Вскоре врач возвращается и произносит:
- Семён считает, что у вас многоформная эксудативная эритема.
Это первый звучный диагноз в цепочке. Всего их будет, кажется, шесть.
- ...Собирайтесь в больницу. Сегодня принимает педиатрический институт.
- Это на проспекте Карла Маркса? - на мгновение оживляется мама.
- От моей работы недалеко... Танька, я буду каждый день после работы к тебе приезжать!
Я молчу, подавленная неутешительной перспективой оказаться взаперти в больнице, чёрт знает где, на проспекте Карла Маркса.
Мама молча, горестно складывает мои вещи. Осмеливаюсь обратиться к врачу:
- Скажите, это надолго? А то через две недели у меня собеседование в новую школу...
- О чём вы думаете, - отмахивается врач. - Вам сейчас совсем о другом надо думать. Любите читать? (Кивок.) Вот, возьмите книжек побольше.
И я понимаю: это и есть ответ на мой вопрос.
Мы с мамой едем в машине неотложной помощи. Я всю дорогу напеваю «Плот» Юрия Лозы, мама подпевает. Старенькая фельдшерица слушает нас, лицо её одухотворено.
Позже мама признается: «Плот» навеки связался в её сознании с ужасом и болью.
- Мама, только не говори бабушке, что я тоже в больнице. Ты ведь завтра поедешь к ней?
- Конечно, поеду, доченька... Конечно, не скажу!
Всего через пару дней нас «сольёт» бабушке тётя Лера. (Хотя в чём её вина - в том только, что органически не умеет врать? «Мама спросила: „Почему Танечка меня не навещает, - она что, тоже в больнице?“ А я промолчала», - будет потом оправдываться тётя).
Педиатрический институт - это целый квартал обшарпанных построек. В приёмном покое говорливый жизнерадостный доктор осматривает, мнёт мою устрашающую конечность и восклицает:
- Да это же язва! Хорошо-то как!
- Что тут хорошего? - не выдерживает мама.
- А что плохого? - удивляется доктор. - Хорошая язва. Мы её краской помажем, антибиотики поколем девочке - и пойдёте домой!
Слово «домой» обнадёживает, и я улыбаюсь весельчаку доктору.
Медсестра отводит нас в одноэтажный каменный барак, формой и размерами похожий на школьный спортзал, только без ремонта. Тут всё облезлое, заплесневелое, рассохшееся. В девчоночьем отделении, отгороженном от мальчишеского символическими фанерными перегородками, ещё до того, как разместиться и «бросить кости», замечаю крупного, наглого таракана. Не сообщаю об этом маме: ей и так хватит впечатлений.
Вечер пятницы, на отделении почти никого. Одинокая девочка лет десяти слоняется в холле, выглядывает в окно, напевает что-то. Девочке скучно, и она немедля заводит беседу с вновь прибывшими, то есть с нами.
- А у нас никого нет! - дружелюбно сообщает девочка. - Все домой на выходные уехали.
- Вижу, - сухо отзывается мама.
С интересом рассматриваю первую встреченную местную обитательницу. У неё серые, тусклые волосы до плеч - сальные, с посечёнными концами, одета она в колготки с парусами на коленках и светлую, но такую заношенную, запятнанную футболку, как будто её тысячу лет не стирали.
- А вечером нам дают кефир, - делится девочка, доверчиво глядя маме в глаза. - Скоро принесут!
На вид она маленькая и щупленькая, но голос сиплый.
- Как тебя зовут? - спрашивает мама. Чувствуется, её сердит назойливость девочки.
- Яна.
- Что же ты, Яна, такая грязная? - интересуется мама без симпатии.
