Небольшая бордовая лужа густой крови въелась в пальто и расползлась тонкой бледной паутиной по ровным стыкам сырых кирпичей, растворившись в дождевой воде. Над телом Януша стоял немецкий офицер и двое часовых. Офицер был очень пьян и кричал на солдат, сопровождая неразборчивую брань оплеухами. Солдаты же, повесив головы, испуганно косились на расстегнутую кобуру с заряженным вальтером.
Бледная Клара, увидев любимого Януша, сжала мою руку, и ее ноги окончательно подкосились. Сопровождавший нас солдат успел подхватить ее в последний момент. Из-за боли в руке я запомнил лишь ее безумные опухшие глаза, которые молили мужа остаться с ней, подняться с мокрой мостовой, отряхнуться и, взяв ее за руку, пойти домой. И не беда, что пальто в крови. Она будет счастлива отстирать эти пятна руками. И рваную дырку на груди она бережно зашьет так, что шов никто и не заметит. Но сердце Януша навсегда остановилось. И в это самое мгновение сквозь боль я услышал, как остановилось еще одно любящее сердце, хоть и стучало оно сейчас сильнее обычного, выдавливая стон из сжатых губ.
Эта война убила столько любви. И все последующие войны разлучат, разорвут и прикончат еще больше любящих сердец и сделают людей грубыми, холодными и безучастными к чужому горю. Любовь Адама и Евы была чистейшей. И с каждым поколением это чувство обрастало изъянами и пятнами грязи. Как мы любили! Так теперь не любит никто, а любовь наших родителей, даже нам не понять. Любовь меняется. Неизменно лишь горе. Количество слез, пролитых во время войны, ничем не уступает количеству сброшенных бомб и пролитой крови. Вот только слезы несут в себе больше горя. И каким же сильным должно быть горе, чтобы в нем не нашлось места для слез? На этот вопрос могла бы ответить Клара, которая чуть слышно хрипя, старалась подняться с колен, и на лице ее не было ни одной слезинки.
Качаясь, офицер в красках описывал, какая участь ждет рядовых на восточном фронте в заваленных снегом окопах за то, что они лишили командный состав рейха развеселой музыки в кабаре, которой радовал храбрых вояк на чужой земле этот старый пианист, имя которого он так и не запомнил.
Завидев нас, офицер что-то коротко скомандовал солдатам, и те с облегчением торопливыми шагами пошли прочь.
Рукой в черной кожаной перчатке он небрежно подозвал нас. Придерживающий Клару румын подхватил ее и бесцеремонно поволок по мостовой, совершенно не беспокоясь о ее самочувствии. Солдат бросил ее у тела убитого мужа, поправил сползшую с плеча винтовку и отдал честь офицеру, который уже закуривал сигарету, извлеченную из серебряного портсигара. Офицер осмотрел нас с Кларой мутным от алкоголя взглядом и, видимо, хотел сказать что-то утешительное, но к нам уже мчались часовые, волочившие скрипучую четырехколесную тележку с длинной металлической т–образной рукоятью, на которой привозили к блокпосту бидоны с едой из армейской столовой. Тележка была невелика. В ней мог бы поместиться я или близняшки, но никак не взрослый человек. Еще она была помята и в жирных разводах от пролитого во время перевозки супа. Бросив тележку перед нами, солдаты поспешили обратно, а офицер, докурив сигарету, еще некоторое время наблюдал, как Клара бережно гладит тело мужа, откашлялся, пытаясь выдавить из себя хотя бы вздох сожаления, и молча перешагнув через Януша, направился к блокпосту.
Постаревшая Клара с трудом перевернула тело.
Глаза Януша, застывшие навсегда, безмятежно смотрели в небо и даже чуть выше. Руки крепко прижимали к груди окровавленный сверток с едой. Он не выпустил его даже с последним глотком воздуха.
Разглядывая безжизненные глаза, смотрящие в серое небо, Клара выла, бережно поправляя измятый сырой воротник пальто. Плача, я смотрел на сгорбленную старуху, содрогавшуюся всем телом от всхлипов. Мне было жалко Клару, и я обхватил ее, насколько позволяли мои худые маленькие ручки.
Потом она успокоилась, выпрямилась и, обняв меня, зарыдала с еще большей силой, как будто изливая из себя в последний раз охватившее ее горе. Больше плачущей я ее никогда не видел. Уставшей, подавленной, разбитой и отрешенной, задумчивой и одинокой. Но никогда плачущей. Никогда после этого дня она не проронит ни одной слезинки. Я был последним, кто видел ее прощание с болью. Кто почувствовал на себе теплоту ее слез и ощутил в крепких объятиях силу ее любви. В это мгновение она переродилась из хрупкой, окруженной заботой девушки в твердую, непробиваемую скалу, которая могла положиться только на себя. А в этом обличии нет места слабости. Теперь весь мир против нее. Теперь она против всего мира. Одна. Совсем одна и навсегда.
Эта скала резко вздыбилась надо мной и, ухватив Януша за рукав, потянула на себя, чтобы взгромоздить на тележку.
– Ну же, помоги, – твердо приказала она.
Я старался изо всех сил поднять его, но моих сил не хватало. Сверток из рук Януша упал в лужу. Газета, в которую была завернута еда, стала быстро вбирать в себя грязную слякоть.
– Подними, – скомандовала Клара.
Я схватил сверток и сунул за пазуху.