– Теперь пойдем, – устало сказала она, скрещивая руки на груди покойника, свисавшего с тележки.
Дребезжащие колесики проваливались в стыки каменной кладки и, подпрыгивая, сильно били по рукам через рукоять. Голова Януша, запрокинутая назад и свисавшая над землей, неестественно тряслась на кочках, а ноги волочились, цепляясь за неровности или попадая под колеса. Клара шла впереди, таща за собой тележку. Я толкал сзади. С ноги Януша слетел ботинок, оголив босую стопу. Я не решился вернуться за обувью, потому что боялся, что мы не сможем снова сдвинуть тяжелую тележку с места. Оглядываясь, я проводил взглядом одинокий ботинок на пустынной мостовой. Никому не нужный без своей пары. Его никто не подберет. Разве что собака, чтобы потрепать и изжевать от скуки. Но мы шли дальше вдоль серых домов и редких угрюмых прохожих, настолько привыкших к подобной дикости происходящего, что, проходя мимо, они не бросали даже мимолетного взгляда в нашу сторону. У них была своя жизнь, что им чужое горе, когда свое вот-вот постучится в дверь. В ожидании беды они торопились скорее домой, чтобы с облегчением выдохнуть, заперев за собой дверь на все замки и увидев родных и близких целыми и невредимыми.
Когда на очередной кочке руки Януша расцепились, я попытался вернуть их на грудь, но смог лишь поднять его ладонь с земли и так, держа ее, тащился рядом.
Я не помню, как мы прошли мимо железнодорожного вокзала, но в какой-то момент я заметил, что огромное здание с зияющими тоннелями уже осталось позади и лишь столбы с насыпью, по которой тянулись длинные нитки рельс, вели нас дальше к ближайшему переезду, за которым разрасталось кладбище.
Клара остановилась, чтобы перевести дух. В этот момент нас догнал поезд, медленно отстукивающий колесами монотонный ритм. Паровоз обдал нас теплым паром, который, рассеявшись, потянул за собой бесконечный состав гнилых, обшитых досками вагонов. Это были вагоны для скота. Широкая раздвижная дверь, запертая на засов снаружи, и два окна с металлической решеткой и без стекол в окнах под самой крышей: в начале и в конце деревянной коробки. Эти окна белели множеством бледных лиц, смотрящих на нас множеством напуганных глаз сквозь множество рук, обхвативших ржавую решетку.
Застывшая Клара с болью провожала каждый оконный проем, медленно проплывающий мимо. А я, держа за руку мертвого Януша, растерянно рассматривал людей внутри, которые равнодушно и даже с завистью взирали на уже обретшего покой старика. Стук колес разносился все чаще, и под эту дробь лица сменяли друг друга вагон за вагоном, пока не превратились в безликую пелену набирающего ход состава. Я мог различить только глаза. Суровые мужские, яркие и красивые женские, замутненные морщинами старости и большие, живые детские, такие разные и в то же время одинаковые, полные страха и смирения. Ушедшие навсегда по стальным рельсам в последнем вагоне, вернувшем нас в суровую действительность. Мы брели дальше. В тишине под весом тяжелых мыслей.
Взвалившие на себя эту ношу как дань уважения и любви к умершим, тонкими ручейками со всего города медленно сползались похоронные процессии к кладбищу. Кто-то в молчаливом одиночестве волок в завернутом гобелене свою жену, кто-то нес в руках крохотный сверток с младенцем. Были и те, кто не пожалел денег на настоящий деревянный гроб. Покойного в нем, как правило, сопровождала целая процессия, в составе которой непременно пестрели фашистские мундиры. Такие разные люди провожали в последний путь своих близких. Задумчивые и подавленные. Простившиеся и прощенные. Разношерстная толпа, объединенная одним горем. С такими взрослыми мыслями стоял маленький мальчик на краю ямы, из которой, стоя по колено в грязи, черпали лопатами жидкие комья два могильщика. Под моросящим дождем я вдыхал аромат цветущей сирени. Природа пробуждалась после зимы, и жизнь снова набухала почками и сочными листьями. На могилах появлялись живые цветы.
Выбравшись из ямы, могильщики терпеливо ждали, когда мы попрощаемся с Янушем, и после, стянув его с тележки, раскачав пару раз, сбросили тело вниз. Затем встали под ближайшим деревом и закурили, бережно защищая ладонями от небесных хлябей тлеющие папиросы.
Клара подошла к краю ямы, окунула в кучу грязи руку. Вырвав жидкий ком, она бросила его в могилу и посмотрела на меня. Я сделал то же самое, и мы пошли прочь, ни разу не оглянувшись.
VI