Не оглядывались мы больше и на прошлую жизнь – ее уже было не вернуть. Родители больше не слали нам письма, Януш не играл с девочками и не приносил еду. Это делала Клара, просыпаясь затемно, чтобы успеть вернуться к завтраку. Благо, кабаре все еще работало, офицеры пили и развлекались, а значит и еды оставалось вдоволь. Старый рояль, на котором играл Януш, работники накрыли простыней, а сверху поставили патефон, который приходилось заводить при каждой смене пластинки. Но пьяные посетители даже не заметили смены репертуара и отсутствия маэстро. Они продолжали жить и веселиться, понимая, что жизнь коротка и не стоит оплакивать смерть старика, ведь каждый день уносит тысячи молодых жизней.
Пока Клары не было дома, мы крепко спали. Она так думала. Я слышал, как под ее босыми ногами чуть слышно скрипит пол, как медленно закрывается дверь и поворачивается ключ в замочной скважине. Я наблюдал из окна за ее тенью, скользившей по тротуару на слабо освещенной улице. Я ждал ее, сидя на кухне, не отводя взгляд от стрелки часов. Я молился. А мой покалеченный разум погружал меня в ужасные фантазии и страхи потери последнего дорогого мне человека. Я гнал прочь картинки, в которых вместо Януша в грязной яме лежит Клара. Я страшился этого будущего, и мое сердце стучало в груди, тяжелым комом вставая поперек горла. Все проходило, когда я слышал за дверью шаги и тяжелое дыхание Клары. Прыгнув в кровать, я заворачивался в одеяло и, улыбаясь, вытирал слезы, чтобы на следующий день снова бояться и переживать.
Я много раз просил Клару позволить мне самому ходить в кабаре. Уверял, что буду осторожен. Но она была непреклонна до тех пор, пока несколько евреев не совершили нападение на отряд полиции, завладев их оружием. Клары уже час не было дома, когда поднятые по тревоге войска СС начали выламывать двери в квартирах домов, соседствующих с гетто, в поиске беглецов.
Гулкий топот армейских сапог градом барабанил в пустом подъезде. Затем все затихало, и раздавался требовательный стук в дверь. Снова и снова. В каждую дверь. Если хозяева были нерасторопны, дверь от нескольких ударов слетала с петель и вооруженные люди выбрасывали жильцов наружу. Ранним утром в трусах и ночных рубашках людей выгоняли на улицу, а в их квартирах обыскивали шкафы, выбрасывая все содержимое на пол и топча грязными сапогами, вспарывали штыками матрасы и даже вскрывали полы. Беззащитные и полуголые жильцы дома жались друг к другу под светом фонариков и криков безликих силуэтов в серых шинелях. Среди этой толпы были и мы трое, плачущие и напуганные, вырванные из наших кроватей и в ужасе бежавшие по ступеням вниз, закрывавшие уши от шума и кричащие от ужаса, чтобы заглушить, не слышать злые крики злых солдат. Рина и Хана плакали, а я всматривался в пеструю нагую толпу в надежде увидеть спасительное знакомое лицо Клары. Но ее там не было.
Мы мерзли уже достаточно продолжительное время. Истерика сменилась напряженным ожиданием. Никто не знал, что будет дальше. Даже солдаты не понимали, как с нами себя вести. В их глазах мы были пока законопослушными гражданами, бить которых без причины командование запрещало. Но ненавидящие и высокомерные взгляды с их стороны уже были готовы расправиться с нами. Они ждали приказа. А мы, как куры, окруженные волками, сбились в тесную кучку в надежде, что, когда придет время, хищники устанут и насытятся раньше, чем закончится все наше поголовье. Вот только человек – не животное. Человек хуже. Волк убивает, чтобы утолить голод. Человек же способен убивать ради развлечения, из ненависти или скуки. И солдаты, получившие приказ, расправились бы со всеми нами. Не взирая на жалость и милосердие, утоляя свой отнюдь не природный голод.
Но расправы не последовало. По крайней мере, над нами. За стеной гетто раздалось несколько одиночных выстрелов, сдавленный крик и шквал из нескольких десятков стволов в ответ. Короткое затишье и два глухих взрыва.
Услышав выстрелы, солдаты, окружившие нас, собрались, сосредоточенно рыская глазами в разные стороны и прислушиваясь к бою. Но когда все затихло, они расслабились и успокоились. На лицах появились первые улыбки. Висящие на груди автоматы перекочевали за спину. Стоящие ровной цепью, они лениво сбивались в группы, из центра которых поднимались клубы табачного дыма. Про нас все будто забыли, но никто из жильцов не решался уйти первым. А бойцы, воспользовавшись моментом до поступления очередного приказа, уже открывали консервы, разливали шнапс, а некоторые, рангом повыше, сервировали целые импровизированные столы на капотах автомобилей с множеством закусок и серебряными приборами, добытыми скорее всего в квартирах, хозяева которых сейчас мерзли среди нас. На почтенном удалении стояли офицеры. Они передавали друг другу небольшую стальную флягу, делали несколько глотков и уже помутневшими глазами с садистским удовольствием косились в нашу сторону, испытывая, ломая и подчиняя своей властью слабых, беззащитных и униженных нас.