Солдаты, не спавшие ночь, быстро захмелели и уже громко разговаривали и смеялись. А мы стояли, дрожа от холода и смиренно на все это смотрели.
Раньше к войне относились иначе. Как к чему-то неизбежному и обыденному. Что может быть лучше старой доброй мужской драки? Каждый мужчина за свою короткую жизнь хоть раз воевал. От таких частых стычек война стала благородной. Наполненная пафосными сказаниями, рыцарскими поступками и джентльменскими поединками, она украшала облик любого мужчины. Лихие битвы в красочных мундирах воспевали на центральных площадях городов по обе стороны фронта. Столкновения армий длились несколько часов, после чего по сигналу командира бой завершался, противники отдавали друг другу честь, забирали раненых и расходились в разные стороны. Или, как раньше, одна сторона наблюдала за позорным бегством другой, добивала раненых врагов и пировала на трупах павших. Так было до Первой мировой, оголившей истинный облик войны. Войны, цель которой – не новые территории на карте, а безжалостное пожирание жизней. На смену стрелам, копьям и мушкетам пришли пулеметы, бомбы и газ, в одночасье истребляющие тысячи душ. А самое страшное, что это оружие убивало не только воинов. Оно косило без разбора всех подряд. И это длилось не день – два, а месяцами. Бесконечная жатва, сводившая с ума солдат в окопах и мирное население в бомбоубежищах, длилась несколько лет. И благородства в этом никакого не было. Бессмысленная мясорубка, на смену которой спустя десятилетия пришла еще одна. Более технологичная, совершенная и изощренная в средствах и методах уничтожения на поле брани и совершенно беспощадная в тылу. Именно на захваченных территориях Вторая мировая окончательно похоронила романтический шлейф благородства людей в погонах. В тылу не было пленных, законов и традиций войны. В тылу не воюют, а уничтожают. Сходят с ума от крови и теряют рассудок от творимого безумия. В тылу солдат терял последние крохи человечности и становился бешеным зверем. А многие просто оказывались на своем месте, обнажая покалеченное нутро, вымещая злость и обиду на слабых и беззащитных.
Такими уродцами были те солдаты, что разбудили нас под утро и согнали на улицу, а теперь издевались, насыщались нашим страхом и дарами покоренных сателлитов. А мои сестры, евшие в последний раз прошлым утром, продрогшие, смотрели на них голодными глазами. Один из солдат заметил это.
– Komm, komm!18 – кричал он девочкам, но они лишь испуганно жались ко мне.
Он встал и направился к нам. Подойдя к Рине, солдат потрепал ее за волосы и, резко схватив за руку, потащил за собой. Рина, упираясь босыми ногами, плакала и вырывалась. Она упала, крича от боли, стирая колени об острый мокрый асфальт, но немец настойчиво волок ее. Я удерживал Хану как мог, но она все равно вырвалась и побежала на помощь сестре. А когда я поспешил за ней, меня вдруг кто-то схватил сзади. Это была Клара. Уставшая, перепуганная Клара, бежавшая несколько кварталов, тяжело дышала.
– Не стоит злить их, – прошептала она, крепче прижимая мою голову к себе.
Она со слезами на глазах смотрела, как Хана колотила мелкими кулачками солдата, волочащего за собой Рину, а я лишь слушал животный гогот немцев.
Оказавшись в окружении военных, паника девочек сменилась на ступор жертвы, ожидающей неминуемой гибели. Солдаты обступили их со всех сторон. Тот, кто волок Рину, взял со стола открытую жестяную банку и протянул ей.
Хана, обняв сестру жалобно скулила.
Тем временем солдат, потеряв терпение, достал двумя пальцами из банки склизкий, серого цвета ломтик, с которого капала прозрачная вязкая жидкость. На вид он был совсем несъедобным.
– Hast du hungrig?19 – смеясь, произнес солдат, поочередно поднося к лицам девочек дрожащий кусок.
– Мама! – жалобно вскрикнула Рина, бросив полный мольбы взгляд на Клару.
Не моргая, Клара лишь твердо кивнула и, дрожа всем телом, Рина медленно открыла рот.
– Gutes mädchen,20 – заботливо проговорил солдат, заталкивая в него кусок.
Ощутив на языке незнакомый вкус, Рина взвизгнула, боясь сомкнуть челюсти. Языком она пыталась вытолкнуть содержимое наружу, но немец заткнул рот ладонью.
– Schlucken,21 – скомандовал он.
Зажмурившись, девочка проглотила ломоть и затряслась от отвращения.
Клара едва не лишилась чувств. Я почувствовал, как она пошатнулась.