Такой же ломтик из банки был отправлен в рот Ханы. Вот только она проглотила его храбро, смотря в глаза немцу. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Солдат уважительно качнул головой, скривив рот, и опустил руку за новой порцией, которую уже не заставлял глотать, а вежливо предложил. И Хана не отказалась. Она съела еще кусок и еще один. Уверен, она была готова проглотить всю банку, только бы они перестали мучать ее сестру, которую теперь рвало под дружный смех фашистов. Не смеялся лишь один солдат, кормящий сестер. Он смотрел в бесстрашные глаза Ханы долго и задумчиво. Потом отбросил полупустую банку в сторону, подошел к машине и сложил газеты, на которых лежал недоеденный завтрак. Этот сверток он бережно вручил Хане, присев перед ней на корточки, виновато и вяло улыбнулся и под грустные вздохи бойцов, лишенных развлечения, отпустил девочек обратно к нам.
Рина стремительно влетела в объятия Клары и зарыдала, в то время как Хана, прижав сверток к груди, высоко подняв голову, чуть пошатываясь, медленно шла босиком по мокрому асфальту.
А спустя полчаса страх, шок, ужас и боль вырвались из храброй девочки уже дома.
Эта история наложила отпечаток на всю их оставшуюся жизнь. Хана не могла есть ничего, что хоть отдаленно напоминало ту еду, которой ее кормили солдаты. А Рина и вовсе не ела почти неделю. Кларе приходилось долгими уговорами заставлять ее попить хотя бы пустую похлебку. Девочка была измождена. За это время она потеряла в весе и была похожа на обтянутый кожей скелет, но отвращение к еде никуда не делось. Ее организм умирал.
Чем их кормили? Устрицами. Редким экзотическим деликатесом. Полезным и очень питательным. Они считали, что делают доброе дело. Добро, совершенное принудительно, от зла ничем не отличается. И понятие добра у этих солдат было сильно искажено и атрофировано. От войны быстро устаешь. Еще вчера эти мальчишки ходили в школу, играли в футбол и смотрели на звездное небо, крепко обняв гибкую талию очаровательной фройлейн. А сегодня эти безжалостные отупевшие убийцы наслаждаются каждым мгновением мирного существования. Но все равно в военной форме и с оружием в руках. Вернутся ли они к прежней жизни? Живы ли в них те беззаботные подростки? Нет, им уже не стать прежними. Война их уже убила. Сейчас это лишь оболочки с человеческим лицом, но давно уже мертвыми глазами, ждущими, когда сердце ударит в грудь последней каплей крови и навсегда остановится.
VII
После того случая с обыском квартир Клара больше не оставляла нас одних. К тому же, облавы в гетто участились и всегда заканчивались расстрелом нескольких человек. Чаще всего ни в чем не повинных, в назидание борцам. Партизаны же, жаждущие мести, все чаще нападали на полицию, а иногда особенно смелые и на военных. Для нынешней власти гетто был как нарыв, и с каждым днем он все сильнее болел и гноился.
Теперь обязанность по доставке еды домой лежала на мне. Каждый день я выслушивал подробные инструкции Клары, как вести себя на улице. И каждый день перед уходом она меня крепко обнимала, словно прощаясь.
Той весной из-за горизонта по ночам стали прилетать самолеты. Их моторы рычали иначе. Немецкие самолеты, круглосуточно бороздящие небо над городом, звучали привычно. Не поднимая голову вверх, любой житель Варшавы мог легко определить и модель, и ее направление. Пикирующие юнкерсы, расставив широкие крылья, жужжали, как шмель, а мессершмидты заполняли небо монотонным грозным гулом пчелиного роя. Но другие самолеты и звучали по-другому. Они тарахтели, как майский жук, неуклюже хлопая крыльями. Если шмели и пчелы имели серый окрас, то жуки были приятного зеленого цвета. А их красные пятиконечные звезды, вырванные из темноты, смотрелись в свете прожекторов и вовсе непривычно по сравнению с приевшимися всем черными крестами.
Другие самолеты сбрасывали и другие бомбы. В начале войны, когда бомбили Варшаву, бомбы сыпались, как град: кучно и быстро. Они проламывали крыши и взрывались внутри здания или врезались в землю и с глухим уханьем вырывали огромные огненные куски, оставляя глубокий кратер. Советские бомбы со свистом разлетались в разные стороны. Они были крупнее и толще, но падали, как осенние листья – лениво и беспорядочно. Взрывались подобно раскатистому грому и сразу, как только касались поверхности. Воронки после них были неглубокими, но зато стены домов вокруг такого взрыва были иссечены следами от осколков.