Зеленые самолеты прилетали и раньше, но их визит доносился до нас лишь редкими глухими взрывами из заводских районов на окраине. Сейчас же они гудели почти каждую ночь, заставляя нас вскакивать с теплых постелей и под вой сирен бежать в подвал дома. В сырой бетонной тьме было слышно, как жуки медленно приближаются. Потом в беспорядочное трепыхание крыльев врезался монотонный стрекот зенитных пушек и свист опадающих бомб, заглушаемый громкими взрывами, вскриками людей и дрожащими затхлыми стенами. Иногда в эту какофонию вмешивался пчелиный гул, и через некоторое время в небе раздавался хлопок и надрывный вой тарахтящего с перерывами жука, растворявшийся в бесконечной череде взрывов.
Бомбардировка длилась не больше десяти минут. Сначала обрывались взрывы, потом затихала зенитная артиллерия. Гул самолетов становился все тише и, как бы прощаясь с ними, постепенно замолкала сирена. Мы медленно выбирались из подвала и расходились по квартирам, чтобы, лежа в теплой постели, до самого рассвета видеть в окнах багровые тучи и вдыхать едкий дым горящего города.
Если до весны наша жизнь казалась относительно мирной, то сейчас в безопасности не чувствовал себя никто.
В нашем дворе снова установили зенитную пушку. Ее дуло было длиннее и толще. Расчет – строже и организованнее. Теперь, сидя в подвале по ночам, нам приходилось закрывать уши от частых оглушающих выстрелов орудия, а дрожащие окна в квартире теперь стягивали еще больше слоев бумаги, наклеенной крест-накрест.
Мой путь в кабаре теперь был усеян горящими зданиями, глубокими воронками и острыми кусками бетона. Однако солдаты на блокпостах больше не стреляли в мирных жителей: им просто было не до нас. Задрав головы вверх, они наблюдали за хмурым небом.
Если раньше путь до кабаре и обратно у меня занимал от силы полчаса, то теперь даже если идти короткой дорогой через «Тир», из-за постоянно меняющегося ландшафта я покрывал это расстояние часа за два. Мне приходилось огибать пылающие руины и пожарные расчеты, столпотворения людей, оплакивающих своих близких. Каждый норовил заглянуть в мое лицо в поисках пропавшего под обломками ребенка, но не найдя сходства, глаза, наполненные надеждой, в одночасье затухали и погружались во мглу отчаяния и боли. Я старался избегать таких встреч, удлиняя путь еще на несколько десятков метров. Вскоре я стал обходить и воронки. Если раньше я бесстрашно прыгал в яму и карабкался по земляной насыпи вверх, то после одного случая, я дрожа оббегал зияющие темные дыры стороной.
В одно промозглое утро, когда рокот удаляющихся самолетов еще не стих, я бежал по знакомой мне дороге за едой. За домами, у самого сквера, я увидел очередную дымящуюся воронку. Она была неглубока, но шириной своей упиралась в стену накренившегося от взрыва здания с одной стороны и груду возвышающихся обломков кровли с другой. Я решил преодолеть препятствие напрямую, смело нырнув вниз. Пробежав по дну, я начал карабкаться вверх, хватаясь за вязкие комья грязи.
Внезапно один из кусков металла, за который я схватился, выскочил, и я, потеряв равновесие, скатился вниз. Уже потом, стоя на коленях полностью в грязи под кровавыми от огня тучами, я увидел, что сжимаю в руках оторванную человеческую ногу. В ужасе я отбросил ее в сторону и быстро полез наверх, но пропитанная грязью одежда скользила по насыпи, и я с криками ужаса скатывался обратно. Потеряв все силы, я упал на землю, зажмурив глаза, вереща от ужаса и моля о спасении. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я смог усмирить истерику, но небо уже было светлым, и мое горло болело. Я покосился на обрубок. Грязная, ничем не примечательная нога в старом ботинке лежала неподалеку, будто часть целого человека. Вот только его не было. С другой стороны, если бы рядом лежал мертвый человек с целыми конечностями, я бы испугался сильнее. Поймав себя на этой мысли, я стал озираться в поисках хозяина ноги. Но, к счастью, его не было. По крайней мере, не было в воронке. Я еще раз взглянул на ногу.
Как ломается человек? Так же, как и все остальное на свете: достигнув предела прочности. В тот день я сломался. Я смотрел на кусок человеческой плоти и больше не испытывал ни ужаса, ни жалости, ни боли. Это равнодушие никуда не ушло даже спустя годы. Я все так же с безразличием смотрю на человеческие страдания, как на ту грязную ногу в рваном ботинке, обмотанную обугленными клочьями одежды и мяса с торчащим белым острием кости.
В тот день я не принес еду: кабаре закрылось к моему приходу. Но когда я зашел домой, Клара, увидев мой взгляд, отшатнулась. Она молча отмыла меня, усадила за стол и налила горячего чая.
В тот день на маленькой кухне сидели два сломленных человека и смотрели друг на друга одинаковыми глазами.
***
– Что ж, надеюсь, вам стало окончательно понятно, что я не боюсь смерти и вам не удастся меня запугать, – профессор упер свой немигающий взгляд в знакомые до боли глаза Клары.
Мальчик улыбнулся. Чуть заметно, уголками губ.
– Я и не собирался вас запугивать, профессор, наоборот, я всеми силами стараюсь не делать этого.