– Мы едины с этими стенами, – воскликнул Амнон. – и мы не станем рабами Рима.
Иосиф грустно посмотрел на пленника и встал. Он медленно перебирал ногами, спускаясь по рыхлой насыпи.
– Пойдем со мной, – крикнул бен Матитьягу и зашагал к обломкам внешних стен Нового города.
Амнон нерешительно встал, оглянувшись на легионеров, и спустился за Иосифом.
Стены внешнего города таяли с каждым днем. Обугленные от огня, потрескавшиеся от тарана и ядер катапульт, каменные осколки разносились рабами на нужды армии по всему лагерю. Крупные булыжники, обмотанные веревками, волокли по несколько человек, чтобы через несколько часов обтесать, облить маслом и, запалив, метнуть катапультой в сторону храма, сея смерть и отчаяние.
Муравьиные цепочки рабов безропотно ползли мимо свободно шедшего Иосифа. Ровная спина терялась в толпе сгорбленных невольников. Амнону приходилось бежать, расталкивая безликую массу, чтобы не потерять его из вида.
В пыли, поднимаемой босыми ногами, кирками, звенящими в ушах и падающими со стен глыбами, было трудно разглядеть лица, а порой шумная толпа исчезала в этой пелене и приходилось ориентироваться по громкому кашлю наглотавшихся этой взвесью людей.
В этот момент Амнон бросал взгляд на дымящиеся вдали стены храма. Разрушаемые оружием, а не рабами, они еще держались. Но та часть города, по которой они сейчас шли, была уже мертва.
Иосиф остановился у самой стены. С ее вершины Амнон еще год назад видел первые легионы на горизонте. Сейчас от нее остался лишь обломок с ведущей на самый верх каменной лестницей. Эта внешняя изгородь длинной змеей опоясывала южную часть Иерусалима и упиралась во внутренние стены. Стены, которые защищали храм и отделяли покоренный Новый город от неприступного старого. Но она наверняка уже была разрушена защитниками до самого основания в том месте, где легионы могли проникнуть в новую цитадель.
Иосиф, держась одной рукой за каменную кладку, поднялся по узкой лестнице наверх и уставился на горизонт. Амнон шел следом. И когда он встал рядом, его ноги подкосились от увиденного. Он силился отвести глаза в сторону или просто зажмурить, но что-то заставляло его смотреть дальше. Смотреть до тех пор, пока крупные слезы не заволокли бесчисленное множество деревянных крестов с распятыми на них иудеями.
– Смотри внимательно, Амнон, – прошептал Иосиф.
Амнон моргнул, смахнув слезы с глаз, и картина у подножья крепости вновь обрела прежнюю четкость.
В несколько рядов вдоль всей городской стены торчали распятия. На некоторых, покосившихся от времени, висели лишь части тел, изъеденных птицами солнцем и ветрами. Какие-то были совсем свежими с еще подающими признаки жизни людьми. Их животы, вздутые от жары и голода, часто вздрагивали, а лица, облепленные мухами, напоминали глиняные изваяния, в которых с трудом угадывался человеческий облик. Из бесчисленного множества крестов иногда доносился протяжный душераздирающий вопль, мгновенно утопающий в сутолоке строительного шума и рабского гомона.
– В одном ты был прав, Амнон, – послышался голос Иосифа. – Вам никогда не стать рабами. Чем дольше вы противитесь, тем больше будет смертей.
Амнон сполз к ногам Иосифа, не в силах больше смотреть на ужас, творящийся снаружи. Он глотал горячий воздух сухим ртом, пытаясь ухватится за камни, на которых лежал. В глазах стояли слезы и тьма, а голову разрывало биение сжатого тисками сердца.
Через распахнутые ворота лагеря медленно выползала колонна очередной манипулы. Свежие воины и набравшие сил ветераны направлялись под стены храма, чтобы сменить авангард римской армии. Такие смены проходили два раза в неделю. И каждый раз возвращавшихся было меньше, чем ушедших. Ровный строй браво вышагивал со щитами наперевес, бряцая мечами о бронзовые латы и изнывая от жары в раскаленных шлемах и душных кожаных подшлемниках. Тяжелый золотой орел на длинном красном древке в окружении знамен блистал на солнце, возвышаясь над пыльной тучей, покрывшей густыми клубами все войско. Из этого облака доносились протяжные визгливые трубы и глухой, отбивающий ритм марша барабан. А еще крики. Резкие крики центурионов, наполненные отборной бранью, и крики боли нерасторопных легионеров, награжденных увесистым пинком или оплеухой за излишнюю медлительность.
Амнон, сидя на той самой насыпи, мрачным взглядом провожал войско. Он ясно осознавал тщетность геройства обороняющихся. Они все обречены. Это всего лишь вопрос времени. Никто, бросив вызов, не смог устоять против Рима. Так с чего Иерусалим должен стать исключением?