– После Иотапаты вряд ли кто в Риме осмелился бы назвать тебя трусом.
– Но я трус и есть. Знаешь, я ведь и правда боялся смерти. Все, кем я командовал, изможденные и отчаявшиеся, были готовы разделить друг с другом свою участь. Но только не я. Нет, я страшился смерти. Мы бросали жребий. Проигравшего убивал победитель. Лучше уж так, чем от меча римлян или от голода. Когда нас осталось двое, я проиграл и должен был покорно принять смерть от руки товарища. В последний момент я выхватил меч и вонзил в его сердце. Но не в свое, а в сердце того, с кем разделял еду и страх, радость и трудности. Он смотрел на меня, истекая кровью, с удивлением, и он не мог понять моего поступка. А потом понял. Увидел мою слабость и трусость. И поняв это, он улыбнулся. Представляешь? Просто улыбнулся. В его глазах не было ненависти и злобы, только жалость. С этой жалостью в его взгляде я живу по сей день. Убегая от всех в это укромное место, я часто размышляю, что могла означать его улыбка? Быть может, он тоже боялся, но ему хватило храбрости не признаться в этом? А может, он просто был рад, что я опередил его. И теперь я, а не он живет с чувством вины. Я отправился в этот поход, чтобы получить прощение. Не их прощение, их прощение мне ни к чему. Я сам хотел простить себя. Но как, объясни мне, я могу простить себя, если предаю их снова? А ведь мы верили, правда верили, что сможем победить. Как глупый ягненок перед голодным львом верит, что в нем больше силы, способной обратить в бегство кровожадного хищника. Мы так же сильно верили, как слепо заблуждались. Но все мы, и я, сидящий здесь в римском обличии, и те, кто сражается на стене, одинаково сильно любим свою родину. И знаешь, никто из нас ее не предает. Они бьются за свои семьи, за будущее, за своих правителей, что ввергли страну во тьму. Они им верят слепо и необдуманно. Для них я – враг. Но и они – враги для меня. Слепцы, не видящие врага внутри. Господь привел меня сюда не для того, чтобы я спас их. Я здесь, чтобы увидеть, как они умирают. Это и есть мое прощение. Ведь я когда-то предал власть, но не родину.
– Ты можешь не стыдиться своего прошлого, если у тебя достойное настоящее и скорее всего великое будущее, хоть его и невозможно предсказать.
– Разве? Люди в том городе, они все обречены. Чем не предсказание?
– Три года назад я думал так же, однако они все еще живы, – Тит встал и зевнул. – Пойдем, друг мой, нужно как следует отдохнуть. Завтра нас ждет чистое медное небо.
– Я останусь. Помолюсь за души умерших.
– Их будет много, – вздохнул легат.
– Тогда придется постараться.
– Уверен, они простят нас. Вы ведь всегда всех прощаете.
– Боюсь, что прощать будет некому.
* * *
Обжигающий ветер бил песком в лица хмурых преторианцев. Выстроившись в круг, они зорко оберегали легата от опасности. Хмурый Тит осматривал усеянное трупами поле боя, разжигая ненависть в излишне, на его взгляд, милосердном сердце. В окружении телохранителей он твердой поступью, перешагивая через тела, направлялся к крепости. У подножья догорала черная масляная лужа, в которой лежали скрюченные человеческие останки. Преторианец бросил под ноги легата щит, и, легко преодолев препятствие, процессия двинулась дальше, навстречу зияющей, пробитой усилиями воинов дыре в каменной клади. Осторожно ступая по осколкам стены, легат узрел куда более ужасающую картину, чем та, что осталась снаружи. Трупы, пронзенные копьями и стрелами, порубленные мечами, изуродованные огнем и камнями, лежали вперемешку прямо друг на друге. Римляне и иудеи. Легионеры и защитники. Все они в бездонной массе навсегда застыли на пропитанной кровью земле. Легионеры уже разбирали этот завал. Тела павших соотечественников, аккуратно накрыв белой тканью, грузили на повозки, длинной вереницей следовавшие в каструм, чтобы мощным дымным столбом подняться в небо. Трупы защитников сносили к стене и складывали в кучу.