– Я шел сюда по изъеденной солнцем земле, перешагивая через трупы павших героев, – раздался властный голос легата. – Боги свидетели, с каждым шагом я пытался найти хоть одну причину, чтобы не дать им убить тебя…
Легионеры расступились, и Тит бесстрашно подошел к Иосифу. Но иудей не опустил мечей. Как затравленный зверь, тяжело дыша, он хищно озирался, в любой момент готовый броситься в последний бой.
Легат устало посмотрел на Иосифа и продолжил:
– И знаешь, я не нашел ни одной.
– Так чего же ты ждешь? Дай команду своим псам, и пусть они растерзают меня, но я не отступлю.
– Мой отец даровал тебе жизнь, свободу, римское гражданство и даже свою фамилию. Мой отец. Не я, Иосиф. Но решать твою судьбу буду я, а не мой отец, – Тит сверлил иудея взглядом. Но внезапно его лицо разгладилось и глаза наполнились жалостью. – Мы ведь жили в мире. Ты помнишь это время?
– Не смей говорить о мире, после того как утопил целый город в крови, – в отчаянии отступал Иосиф.
– Мир крепче, когда полит кровью. Верой и правдой мы защищали вас нашими щитами. Золото? Берите. Дороги, рабы, хлеб – пожалуйста, сколько угодно. Может, зрелищ? Получайте. А взамен лишь смерть и камни. Где благодарность? Дороговат стал для империи Иерусалим.
– Золото, золото, золото, – кричал озлобленный Иосиф, – сколько еще металла тебе нужно, Тит, чтобы за блеском его разглядеть живых людей? Это не рынок, легат, где все имеет свою цену. Жизнь – не вино и фрукты. Жизнь бесценна.
– Разве? – издевался спокойный Тит. – Цена твоей жизни – горстка людей за этой дверью.
Легат со звериным оскалом приблизился к Иосифу еще ближе и уставился в него смертельной чернотой глаз:
– А сказать цену их жизней? Тридцать за взрослого здорового мужчину, двадцать пять за женщину, десять за ребенка. А старики… – Тит грустно улыбнулся, – старики не стоят ничего.
Легат внезапно обнял растерянного Иосифа и прошептал:
– Прости, мой брат, но Рим дороже.
А потом он отвернулся и больше не смотрел в глаза. Он шел в толпу легионеров и больше не оборачивался. Он растворился среди щитов, и лишь после над всем войском взлетело его щедрое повеление:
– За смерть его наказывать не буду, а если останется живым – mission honesta33 всей центурии.
В стройных рядах повисла тишина. Каждый из них мечтал услышать эти слова. И некоторые даже услышали бы. Через много лет, в уже достаточно преклонном возрасте, покалеченные и испещренные глубокими сухими шрамами, изъеденные полевыми недугами и уставшие от походной жизни, они вернулись бы домой совершенно другими: потерянными, опустошенными и забытыми, до самой смерти крича во сне по ночам от горячки прошедших битв, а днем запивая нахлынувшие воспоминания литрами вина в кабаке, растрачивая заслуженную пенсию ради крепкого сна без воплей, стонов и образов павших братьев, стоящих перед глазами, стоит хоть на мгновение сомкнуть усталые веки. Но большинство эти слова не услышало бы никогда. Каждый легионер ради этих слов, не задумываясь, достал бы Аида из преисподней и бросил к ногам командира. Сейчас же от них требовалось лишь не убить сумасшедшего Иосифа.
Услышав эти слова, и сам Иосиф понял, что умереть в этой схватке он сможет, только если сам пронзит себя своим же мечом. Еще он понял, что отныне остался один. И в этом сражении больше нет Иосифа Флавия. Как и раньше, перед римскими воинами стоит бесстрашный и наводящий ужас Иосиф бен Матитьягу. Борец за свободу Иудеи, защитник Иерусалима, преданный сын единого народа и Бога.
Поправив шлемы, убрав мечи в ножны и сомкнув щиты, легионеры приближались к Иосифу. Он бил изо всех сил, чтобы сломить волю римлян и нарушить боевой строй. Щиты приближались. Навалившись всем телом, Иосиф колол сверху, но лезвие лишь скользило по сверкающим шлемам. Собрав все силы, он попытался рвануть один из щитов на себя, чтобы вонзить в горло солдата клинок, но сцепленные подобно рыбьей чешуе, они удерживали друг друга и отталкивали его назад.
Почувствовав спиной запертую дверь, изможденный храбрец лишь ревел, как загнанный зверь, и царапал надвигавшуюся неприступную стену. Удары слабели, мышцы не слушались. Щиты уже так близко, что невозможно замахнуться. Упершись спиной в ворота, Иосиф старался их просто остановить. И вот он уже не может пошевелиться. Железные узоры изогнутых щитов впиваются в его тело. Иосиф кричит от бессилия, но продолжает бороться. Стена сжимается еще сильнее. Уже невозможно вдохнуть горячий воздух. Тело стонет от боли, кости трещат и вот-вот сломаются, а крик протяжным хрипом медленно выползает из груди.
Солнце. Яркое солнце, согревающее землю, безучастным теплом рождало жизнь и освещало лучами смерть. И сотни глаз по всему городу сейчас устремлены в небеса. И ни один из них не видит света. Иосиф слабо глотнул воздух. А за этим последовал последний выдох из открытого рта во мрак, что застилает яркий диск. И еле слышный стук сердца в висках под шепот молитв за дверью.
И тьма.
* * *