В этой тьме вдали разносился стук молота по стали, слышался скрип колес старой повозки, стучала в виски глухая дробь копыт, мешался людской гомон. И сильная неуемная боль никуда не исчезла. Она тлела глубоко внутри. Но стоило носу почувствовать запах розовых лепестков, ушам услышать треск сухих поленьев в очаге, боль сразу вернулась. Разом заныли поврежденные мышцы, рваные суставы и сломанные кости. Стянутая тугой повязкой грудь не могла вобрать в себя воздух. Тело молило о смерти. И лишь стекающая по вискам прохлада мокрой тряпицы дарила мимолетное облегчение. Иосиф попытался открыть глаза.
– Ты и правда везучий, – раздался голос во тьме.
На раскаленный лоб легла очередная мокрая повязка.
– Люди? – Иосиф выдавил из себя слабый трескучий воздух. Его голос был неузнаваем и безобразен, но Амнон разобрал хрип. Он долгое время молчал и продолжал смачивать лоб холодной тканью.
– Они их убили, – наконец нарушил тишину Амнон. – Легат приказал разрушить храм и уничтожить город.
Иосиф все еще силился открыть глаза, но тело не слушалось.
Амнон продолжил:
– Остальных заковали в цепи и гонят в Рим. Часть распяты на крестах. Вот уже два дня и ночь длится расправа. Ты спал слишком долго, бен Матитьягу.
– Помоги мне подняться. Я должен его увидеть.
– Он запретил. Под страхом смерти я должен тебя остановить. И, как только заживут раны, сопроводить в Рим.
– С каких пор ты стал заботиться о своей жизни? – кашлял кровью Иосиф. – Не ты ли готов был умереть во имя иудеи? Так почему не хочешь помочь мне спасти их?
– Их уже не спасти.
– А ты? Твоя жизнь ведь уже ничего не стоит. Почему ты все еще жив?
– Когда твое тело принесли в лагерь, легат приказал освободить меня и прогнать. Я умолял остаться рядом с тобой, чтобы заботиться о твоих ранах.
Иосиф, превозмогая боль, изо всех сил рванул свое тело наверх. Через мгновение он почувствовал, как бережные руки Амнона поддерживают его. К губам прильнула чаша с водой, и ледяная влага, обжигая внутренности, поползла в желудок, приводя организм в чувство.
– У меня нет времени, – откашлялся Иосиф. – Срочно найди повозку. Нам нужно как можно скорее прибыть в Рим.
– Ты не переживешь тяготы пути.
– Глупец, – бормотал Иосиф. – Разве ты еще не понял?
Он крепко схватил Амнона за рукав и заглянул прямо в глаза:
– Риму не нужны непокоренные рабы.
Дрожащий Амнон попятился к выходу и, одернув полог, вывалился наружу, чтобы любой ценой как можно быстрее найти свободную повозку для последнего спасителя Иудеи.
* * *
Полуденное солнце ослепляло даже сквозь закрытые глаза. Скрип колес, стук копыт и редкое ржание лошадей вырывали из забытья израненного, лежащего на соломе и накрытого плащом Иосифа. Назойливые мухи облепили запекшиеся раны на лице. Сидящий рядом Амнон изредка отгонял насекомых, которые, лениво взлетев, тут же возвращались обратно. Сухие потрескавшиеся губы бена Матитьягу глотали сухой воздух, выплевывая наружу глухой хрип и протяжный утробный кашель. Нос был забит засохшей кровью, дорожной пылью и смрадом. Ужасным, тошнотворным смрадом.
Тит сдержал данное слово. По приказу легата вдоль всей дороги, до самой столицы великой империи, возвели кресты, на которых висели распятые иудеи. Уставшие легионеры не утруждали себя стараниями, поэтому на один крест приходилось пять обычных врытых в землю столбов. Невольников к таким столбам привязывали за руки и за ноги и лишь потом столб поднимали, вставляя в заранее вырытую лунку. Палачам было наплевать, в каком положении лежал на столбе бедняга. Если было удобно, они наскоро вкапывали столб с висящим вверх ногами человеком и процессия перемещалась к следующему столбу, на котором уже стонал очередной повстанец.
С болью в сердце молчаливый Амнон вглядывался в лица мучеников. Со многими они сражались вместе, делили хлеб и воду. Сейчас они висят полумертвые у дороги или бесконечной колонной в сопровождении злого конвоя еле передвигают закованные цепями ноги на пути в Рим, чтобы умереть рабами. А он свободным восседает на вершине повозки в мягкой соломе. Вот только они смело смотрят в глаза, а он стыдливо отводит свои.
Повозка ползла в самом конце огромного войска. В пыльной толчее телеги с провиантом, трофеями и ранеными медленно взбирались по мощеной дороге на высокий холм, оставляя позади руины еще тлеющего Иерусалима. За этим холмом город, осада которого длилась семь долгих лет, навсегда исчезнет. Чувствуя это, запряженные лошади на самой вершине, с которой открывался вид на весь город с прилегающими, изъеденными армией территориями, замедляли ход, чтобы каждый мог в последний раз попрощаться с местом, где царила смерть. Окинув взглядом часть своей жизни, римляне уходили, оставляя в памяти Иерусалим таким, каким он уже никогда не будет. На руинах возведут новый город. В этом никто не сомневался. И имя его останется неизменным. Но былое величие, заставлявшее трепетать сердца захватчиков, он уже обретет едва ли.