– Ну, будь по-вашему, – мальчик спрыгнул со стула. – Только хочу предупредить, – он внезапно замер, – за этой дверью может быть как свет, так и бездонная тьма. Ну, так что, идем?
Профессор похолодел, если так можно сказать об уже холодном человеке. Он некоторое время смотрел на запертую дверь, силясь разглядеть пробивающийся сквозь узкие щели хоть один лучик света. Но ничего кроме тьмы за дверью не было.
Старик, набрав полную грудь воздуха, закрыл глаза.
VIII
– Немецкая армия была разбита в Сталинграде и совсем недавно оставила Харьков. Восточный фронт трещал по швам, и оккупированные территории наполнялись свежими резервами, уходящими на войну длинными колонами грохочущей техники. Массивные танки на улицах города больше не приводили детей в восторг, а высокие и статные угрюмые военные в чистой выглаженной форме блекли на фоне наплывшей с востока толпы безногих и забинтованных солдат, торопившихся в родную Германию на заслуженный отдых. Но эти калеки улыбались и радовались. Судьба отняла у них только часть, а не всю жизнь. Встретив на улице бронетранспортеры, груженные новобранцами, радостный весельчак замирал, крепко вцепившись руками в костыли, а взглядом – в лица юнцов, большую часть которых война не пощадит. Только настроение необстрелянных солдат было все еще на подъеме. Они верили в победу, шутливо подмигивали угрюмым инвалидам и обещали отомстить за них на поле боя.
Из громкоговорителей на столбах все чаще звучала сирена воздушной тревоги, а после какой-нибудь военный марш. Но его никто не слушал. Город торопился зализать нанесенные бомбардировкой раны и приготовиться к следующему налету, который начнется с заходом солнца монотонным гулом из-за горизонта и закончится с первыми лучами, освещавшими дымные полосы горящих моторов в хмуром небе.
В атмосфере тотальной мобилизации ресурсов командование вермахта приказало всему офицерскому и рядовому составу избегать посещения питейных заведений. Под страхом быть разжалованными и отправленными на восточный фронт военные подчинились, предпочитая напиваться дешевым шнапсом под жалобные трели губной гармошки в подворотне, чем дорогим виски за барной стойкой заведения с пляшущими полуголыми девицами на сцене. К тому же, интеллигентные вечеринки, призванные нести арийскую культуру в массы, все больше походили на банальные пьянки с мордобоем и стрельбой.
Из-за этого приказа вскоре закрыли и кабаре. Танцовщиц отправили в Германию на принудительные работы. Окна заведения заколотили досками, а на дверь повесили большой амбарный замок, ключ от которого Кларе принес лично управляющий. Лысый мужчина в шляпе виновато извинялся и призывал нас покинуть город. Он обещал похлопотать за нас перед каким-то генералом и справить документы, чтобы мы могли отправиться в Швейцарию. Потом он вспоминал благородного и бескорыстного Януша, вытирая слезы мятым платком, а перед самым уходом попросил денег в долг. И когда понял, что ничего не получит, заторопился прочь, но настойчиво заверил, что через пару дней, максимум неделю он уладит все вопросы с бумагами и мы наконец будем в безопасности.
Разумеется, больше мы его никогда не видели.
Теперь нам грозила голодная смерть. Прокормить троих детей престарелая Клара была не в состоянии. Но даже в этой, казалось бы, безвыходной ситуации, она не отчаялась. Расстелив на столе платок, женщина принялась перебирать всю квартиру в поисках хоть каких-то представляющих ценность вещей.
Вскоре на платке лежали наручные часы Януша, янтарная брошь в тонкой золотой оправе, подаренная Кларе матерью на совершеннолетие, набор столового серебра (шесть ложек, четыре вилки и столько же ножей), золотая цепочка с кулоном и заколка для волос, а также двести краковских злотых35 и две помятые рейхсмарки36, оставленные Янушу на чай в кабаре. Осмотрев этот скудный набор, она грустно вздохнула и, стянув с безымянного пальца обручальное кольцо, аккуратно положила его в платок к остальным драгоценностям. Затем достала из этого вороха одну натертую до блеска ложку и протянула мне.
– Отправляйся на рынок, – строго проговорила она, заворачивая остальное в платок, – разузнай, за сколько ее можно продать, или обменяй на еду. Но не продешеви. Это все, что у нас есть.